14 глава

Злата

Толкаю калитку и выхожу за ворота, а там лето бушует и пахнет так одуряюще разнотравьем, а солнце клонится к закату. И было бы всё вообще чудесно, если бы Крымский не нагнал жути, а мотоцикл умчался вдаль, пугая детей и собак.

Но нет, вот от, красавец. Стоит в багряных лучах, а его “наездник”, как влитой, застрял на лавочке.

— Сидишь? — смотрю на жующего травинку Сашу, а он косится на меня насмешливо.

— Сижу, — ощупывает меня цепким взглядом из-под коротких, но густых тёмных ресниц.

— У тебя приказ? — спрашиваю и подхожу вплотную к лавочке, на которой он развалился, точно хозяин жизни. — Подвинься, пожалуйста.

Равнодушный взгляд в мою сторону, но всё-таки выполняет просьбу, а кроваво-красные лучи вечернего солнца делают его тёмные коротко стриженные волосы тёмно-рыжими.

— Может быть, всё-таки домой поедешь? Ну, что ты тут сидишь? Зачем мне охрана?

Низкий грудной смех вместо ответа. Саша опускает руку, выбирает новую травинку и, выплюнув предыдущую, прикусывает тонкий сочный ствол крепкими зубами.

— Хитрая какая, — отворачивается и смотрит куда-то вдаль. — Меня на эти штучки не возьмёшь. Велено сидеть, буду сидеть, пока Крым новое распоряжение не даст.

— Верный какой, надо же.

— А то!

Замолкаем. Я пытаюсь понять, куда Саша так внимательно смотрит, но впереди лишь виднеется розарий соседки Клавдии, да кусочек её дома, утопающий во вьющейся по красному кирпичу зелени.

— И сколько ты так сидеть собираешься? — предпринимаю новую попытку разговорить молчуна, но и она проваливается. — Бесполезно, да? Спрашивать тебя?

— Приятно иметь дело с понятливыми людьми, — его голос практически лишён эмоций, и я вспоминаю, как Саша вёз меня на базу и давал короткие отрывистые приказы.

Нервничаю, хоть и пытаюсь убедить себя, что для этого нет ни единой причины. Но сердце стучит так гулко, трепещет под рёбрами, а голос Крымского всё ещё звучит в ушах. Артур казался… уставшим. Разбитым каким-то. И это меня напугало больше его слов.

— Саша, можно вопрос задать?

Короткий взгляд, тишина в ответ, и это кажется разрешением. Ну что ж, может быть, ответит.

— Скажи, пожалуйста, а с Артуром всё хорошо?

Саша заламывает густую тёмную бровь и несколько мгновений сверлит меня пристальным взглядом. Я выдерживаю эту атаку, смотрю в его тёмные глаза. Пусть видит, что во мне нет злого умысла — действительно беспокоюсь.

— Сама всё увидишь, — и закрывает глаза.

— Приём окончен, да?

Саша усмехается, а я поднимаюсь на ноги.

— Кстати, ты не голодный?

Оживляется, открывает один глаз, а усмешка на губах превращается в улыбку.

— Будешь пирог? Он с клубникой, вкусный.

— С клубникой? — мечтательно, но я уже разворачиваюсь и ухожу в дом. Мне нужно чем-то заняться, пока Крымский не приехал. Так почему бы и не покормить своего охранника, раз он никуда не собирается уезжать?

— Злата, он вообще кто? — тётя Таня смотрит на то, как я отрезаю внушительный кусок пирога, а я закусываю губу. Вот как ей объяснить, кто такой Саша и почему он сидит на нашей лавочке, точно её клеем измазали?

— Он… он друг моего друга.

Чёрт, совсем неубедительно, но хоть примерно похоже на правду. Крымский — враг моего врага. Человек, с которым я провела ночь. Мужчина, рядом с которым я теряю голову. А Саша… пусть будет его другом, иначе запутаюсь в объяснениях.

— Злата, у тебя руки дрожат, — тётя Таня забирает у меня тарелку, отставляет её подальше и гладит меня по плечам. — Понимаю, что я тебе не мать, но ты мне как дочь. Честное слово, я люблю тебя очень. Господи, да мы с твоим отцом вместе забирали тебя из роддома. У меня нет никого ближе тебя, но лезть в душу мне не хочется. Но помни: ты можешь мне доверять.

Ну вот как без слёз это слушать? Но вместо того чтобы рыдать бессмысленно, обнимаю тётю Таню, звонко целую в щёку и недолго смотрю в светлые глаза. Какая же она всё-таки хорошая.

— Не переживайте, пожалуйста. Я взрослая девочка, у меня всё под контролем.

Вру, конечно, но и расстраивать никого не хочется. И тётя Таня, кажется, верит мне. Ну, либо так хорошо притворяется.

— Я пойду… покормлю человека.

— Иди, детка. Раз считаешь нужным, иди.

Саша удивляется, когда выношу ему пирог на круглой тарелке в розовый цветочек. Кажется, я шокировала его, но он быстро берёт себя в руки.

— Эм… мне, что ли?

— Нет, буду есть, а ты будешь смотреть на это. Конечно, тебе. Бери!

— Отравишь, наверное, — усмехается, но руку протягивает и забирает у меня пирог.

Снова присаживаюсь рядом, складываю руки на коленях и рассматриваю цветущие розы. Саша жуёт и нахваливает, а я думаю, что до встречи с Крымским осталось всего несколько часов. И, чёрт возьми, это почему-то так волнительно.

— Возле клуба машина осталась… на которой я приехала, — вдруг вспоминаю, а Саша хмыкает и стряхивает крошки на землю, очищает тарелку.

— Её уже там нет, — отдаёт мне тарелку, а я не знаю, куда её деть.

— В смысле?

— В прямом. Вернули на родину.

— Вы?

— Артур, — пожимает широкими плечами, а у меня непонятное тепло по сердцу разливается. — Он вообще… слегка на тебе помешался.

— Эм… что?

Саша вскидывает руки, будто бы отгораживается от меня, но на губах крошки и призрачная улыбка.

— Спасибо за пирог, — и, снова сложив руки на груди, откидывается на штакетины и закрывает глаза.

— Зря только кормила, — фыркаю и ухожу в дом.

Споласкиваю тарелку, ухожу в выделенную для меня комнату и сажусь на застеленную цветастым покрывалом кровать. Неужели Крымский действительно что-то ко мне чувствует? Ну, кроме похоти? Чудеса, в самом деле, чудеса. Не знаю, сколько так сижу, пока оживший мелодией телефон не выволакивает меня из царства размышлений.

Артур.

— Ты готова? — короткий вопрос, а голос всё такой же глухой и будто бы чужой. Что с ним, Господи? — Я уже еду, минут через двадцать буду на месте.

— Но сейчас ведь только семь, — замечаю, всматриваясь в зелёные цифры на экране электронных часов. — Ты говорил, что в девять приедешь.

— Получилось раньше освободиться, — мне кажется, Артур сейчас улыбается, но что можно понять, просто беседуя по телефону? Но хочется верить, что улыбается. — Ты мне не рада?

— Я… ладно, жду.

Нажимаю на красную кнопку, сбрасываю вызов, потому что сама не понимаю, какие у меня сейчас эмоции и ощущения. Всё так запуталось, стало таким сложным.

Отбрасываю в сторону телефон, подхожу к древнему монструозному шкафу и распахиваю дверцу. Там, за ней, зеркало в полный рост и я впервые за долгое время рассматриваю себя внимательно. Худая, рыжая, бледная. В простом белом платьице с зелёными листиками по подолу юбки. Отрезной лиф, в котором моя грудь кажется почему-то ещё больше. Тонкие, но ровные ноги, узкие лодыжки. Кручусь вокруг своей оси, рассматриваю себя и так и эдак, со всех сторон.

Когда-то Коля мне сказал, что моя хорошенькая мордашка — то немногое, что есть хорошего во мне. Я так поздно поняла, каким тираном и деспотом он был, так долго терпела психологическое насилие, совершенно не понимая, что с моей жизнью не так. А он… унижая меня постоянно, смешивая с дерьмом, уверял, что другого отношения не заслуживаю. Давил мою волю, уничтожал меня планомерно, а мне казалось, что вот именно так и должно быть. А после заваливал брендовыми шмотками, дорогими цацками, косметикой, словно это всё могло компенсировать всё, что он делал со мной.

Просто он никогда не переходил границы, но в ту самую страшную ночь он показал, на что на самом деле способен. Выплеснул на меня и нашего ребёнка всю свою ненависть, разочарование, вселенскую обиду. И если до этого он топил злобу в алкоголе и избиении боксёрской груши, а меня лишь изредка мог толкнуть и пнуть в сердцах, в тот момент выбрал жертвой меня.

И с меня слетели остатки розовых очков. Вдавились стёклами внутрь, раскромсали на части, уничтожив прежнюю Злату, превратив её в комок ненависти и боли.

Разглаживаю юбку дрожащими пальцами, достаю ту самую красную помаду и крашу губы. Словно бы закрываюсь этим, отгораживаюсь, превращаюсь в ту, которой никогда не была. Меняюсь. А телефон звонит, и Крымский уже рядом. Я подхватываю сумочку, прячу на дно всё ещё трезвонящий мобильный и выхожу прочь из комнаты.

— Тётя Таня, я…

— Что детка?

Смотрит на меня со смесью тревоги и удивления, а я крепче прижимаю к себе сумку.

— Я пойду, у меня важное дело.

— Ты вернешься же?

— Не знаю, честное слово. Но я обязательно вам позвоню, обязательно! Не волнуйтесь, у меня всё хорошо, всё под контролем.

И, не тратя драгоценные минуты на долгие проводы, быстро обнимаю тётю Таню за плечи, замираю в этом сладком моменте и выбегаю за порог. А за калиткой большая чёрная машина, а в ней — знаю это наверняка — Крымский.

Ныряю в распахнутую дверь и встречаюсь с ледяными глазами Артура. Охаю и, шокированная увиденным, закрываю рот ладонью.

— Красивый я, да? — усмехается Крымский разбитыми и едва зажившими губами и болезненно морщится.

У Крымского не только губы разбиты, но и гематома на правой щеке, и заплывший глаз. А ещё счёсаные кисти рук, которые он даже не прячет от меня. Напротив, словно бы на моё обозрение выставляет — то ли хвастается, то ли что-то сказать этим хочет.

— Артур… что с тобой?

Он не отвечает. Упирается локтями в колени, подаётся вперёд и жадно исследует взглядом моё лицо. Внутри салон машины смахивает на микроавтобус. Просторный, пропахший бензином и грубой мужской силой. Мы с Артуром сидим друг напротив друга, и тишина опускается плотным покрывалом, прячет нас ото всего мира.

В моей голове тысяча вопросов, но, наверное, я впервые боюсь услышать на них ответы. Они могут оказаться… болезненными.

Но пауза затягивается, и я облизываю губы, ощущая на языке вкус помады. Неприятно.

— Ты попрощалась? — переводит тему, а я киваю. — Тебе здесь нельзя больше оставаться.

— Но…

— За тётей твоей присмотрят, — заявляет, пресекая любые возражения, а я шумно выдыхаю воздух.

— Артур, что вообще происходит?

Но Крымский снова пропускает мой вопрос мимо ушей. Вместо того чтобы просто ответить, распахивает дверцу, подаётся всем корпусом наружу и делает знак рукой. А я смотрю, как Саша коротко кивает и подходит к мотоциклу.

— Феликс приехал, — будто бы самому себе сообщает Крымский и закрывает дверь, а я смотрю на невысокого мужчину лет сорока, который возник, честное слово, из ниоткуда и о чём-то быстро-быстро переговаривается с Сашей. Мне при всём желании не расслышать его слов, но судя по артикуляции, у них напряжённая беседа. — Злата, поверь мне, сейчас не время для споров.

— Всё настолько серьёзно? — я неосознанно протягиваю руку и касаюсь ран на выпуклых костяшках. — Ты подрался с кем-то?

— Потом, Злата, всё потом. Сейчас нам надо уезжать. Чем дальше ты будешь отсюда, тем безопаснее для Татьяны Ивановны.

— Откуда?..

— Это неважно. Я много, что знаю.

— Ты очень сложный.

— Я непростой, — усмехается, и снова вспышка боли судорожно пробегает по лицу.

— Очень больно? — аккуратно глажу его руки, касаюсь выглядывающих из-под ткани светлого пиджака узоров, а они чёрные, что тот уголь и очень замысловатые. Но в них чувствуется гармония, только мне никак её не разгадать.

— Бывало и хуже, — пожимает плечами, но руку не одёргивает. — Всё, Злата, уезжаем.

Дверца со стороны водителя щёлкает, раскрываясь, а после хлопает, когда Саша занимает своё место. Но я смотрю на Феликса, который занимает нагретую филеем моего охранника лавочку. Закуривает, но машина трогается, и его тёмный силуэт очень скоро растворяется вдали.

— Тётя Таня испугается, — констатирую факт, но Крымский отрицательно качает головой.

— С тётей всё будет хорошо, — Артур на короткую секунду закрывает глаза, а когда распахивает, в них больше тепла, чем я вообще видела в них до этого. — Феликс умеет быть незаметным. Стемнеет, и его ни одна собака не унюхает. Установит слежку за домом, технически всё оформит и поминай как звали. Не волнуйся о ней.

Так просто, да?

— А о ком мне нужно волноваться?

Молчит. То ли из-за разбитого лица ему сложно разговаривать, то ли вообще не считает нужным отвечать. И это заставляет нервничать ещё сильнее.

Машину слегка заносит на повороте, я с глухим вскриком заваливаюсь в сторону, но рука Артура удерживает от позорного падения. Он морщится, ему явно больно, но Крымский крепко держит меня, переплетая наши пальцы.

— Осторожнее, — его глаза улыбаются в то время как лицо кажется абсолютно спокойным. Будто бы не живым.

Это маска боли, и у меня сердце сжимается, когда смотрю на алые пятна и синие разводы.

Машина набирает скорость, но я совсем не слежу за дорогой — кажется, я уже окончаетельно смирилась с тем, что меня увозят в дальние дали. Да и неважно это, потому что вижу — творится что-то по-настоящему серьёзное. И от этого не по себе. Волнительно и тревожно.

И, честное слово, раны и травмы Крымского меня волнуют почему-то сильнее.

— Я посмотрю… позволишь?

Артур отвечает мне долгим серьёзным взглядом, словно пытается понять, что именно имею в виду. Но я уже поднимаюсь на ноги и, неловко покачнувшись, вовсе не грациозно плюхаюсь на сиденье рядом. Поворачиваюсь к Крымскому, сбрасываю тапки, подгибаю ноги и уже с более близкого расстояния вглядываюсь в лицо напротив. Вернее в профиль.

— Артур, повернись ко мне.

Прошу тихо, а в голосе странная интимность, даже мне самой незнакомая. Мне почему-то очень важно понять, насколько сильно пострадал этот мужчина, а о причинах своего болезненного любопытства пока не хочу думать. Потом.

А ещё я уверена, что мне причины совсем не понравятся. Чувствую, что это как-то со мной связано, и горечь копотью оседает на сердце.

— Я буду осторожной, — обещаю, а Крымский обжигает меня мимолётным взглядом, но не спорит. Даже расслабляется и выполняет просьбу, открывая мне доступ к своему многострадальному лицу и шее, покрытой богровыми пятнами.

Бровь, заклеенная пластырем, разноцветная гематома на щеке, разбитые губы… и лишь глаза кажутся всё теми же: холодными и способными вызвать обледенение души и всех внутренних органов. Серые, стылые, чужие. Но иногда в них мелькает такое тепло — жар даже, — который обжигает, заставляет таять, плавиться и подчиняться.

Становиться на колени.

Обо всём этом я думаю, пока мои пальцы блуждают по коже, едва задевая её. Не хочу сделать Крымскому больнее, хуже, но его лоб такой горячий, но всерьёз пугаюсь.

— У тебя жар, — выдыхаю и целую Крымского в будто бы не тронутую чужими кулаками переносицу. — Надо в больницу.

— Некогда, — отмахивается. — Вот вообще сейчас не до этого. У меня есть знакомый врач, он меня осмотрел. Всё отлично.

— Но это может быть воспаление.

— Чхал я на него, понимаешь?

Крымский оживляется и как-то особенно ловко поддевает меня под ягодицы и заставляет усесться себе на колени.

— Прости, не удержался, — слабая улыбка и вспышка боли в глазах. — Просто посиди вот так, пока мы не приехали. И ничего не говори, хорошо?

— Я…

— Помолчи, Злата, — хмурится, а я кладу ему руки на плечи. Хочу, чтобы понял: я слышу его. — Мне нужно многое тебе сказать, но пока что давай просто посидим. Мне непросто… разговаривать. Хотя бы одну минуту помолчи. Ладно?

Киваю и лишь губами вторю: “Ладно”.

Крымский кладёт голову мне на грудь и затихает. Я зарываюсь в его волосы, и даже на голове крохотные шишки. Кажется, он даже не дышит, но я знаю точно: он жив. Чувствую это. Понимаю.

За окнами мелькает закатный город, после сменяется видами чахлой лесополосы, следом густым хвойником. Саша выворачивает руль влево, и машина съезжает на узкую тропинку, и мне кажется: уже бывала здесь однажды. Наверное, снова база. И хоть я не видела этих мест тогда, не понимала, куда именно меня везут, тогда была удивительно спокойна. И сейчас не волнуюсь.

Годы жизни с Романовым, пусть и не очень долгие, научили меня, что безопасность — это важно. Но Коля походил на самого настоящего параноика, окружая себя охраной в несколько колец. Крымский же напротив кажется человеком, который не устраивает лишний переполох ради понтов.

И от сегодняшней суеты совсем тяжело на сердце.

— Саш, останови здесь и сходи прогуляйся, — не поворачивая головы распоряжается Артур, и Саша слушается беспрекословно.

Несколько минут, пара хлопков двери и в салоне воцаряется пугающая тишина.

Крымский проводит ладонями по моим бёдрам, но это не будущего секса ради. Это просто жест, который необходим сейчас нам обоим.

— В машине нет прослушки, мы проверили, потому поговорим здесь, — Артур серьёзен, как никогда, а пальцы сильнее впиваются в кожу на бёдрах. — Твой бывший объявил мне войну.

Это звучит чудовищно, но я держу себя в руках. Лишь губу закусываю, а в животе обжигающий лёд.

— Это он? — взмахом руки очерчиваю его лицо, которое, несмотря на свежие травмы, с каждой минутой становится бледнее.

И это мне совсем не нравится.

— Нет, — усмехается и на миг прикрывает глаза. — Это авария.

Ахаю, но Артур прикладывает палец к моим губам, просит тишины. Ему всё труднее разговаривать, потому я затихаю, а красная помада пачкает его кожу, оставляет мои следы на руке Крымского.

— Но над моим байком кто-то подшаманил. Это кто-то свой. Крысы иногда заводятся даже в самых чистых стойлах.

И я озвучиваю то, что вертится на моём языке уже очень долго, но только сейчас получается сформулировать мысль:

— Это из-за пустырей? Из-за тендера?

Он и правда, должен был состояться на этой неделе, и Крымский прикрывает глаза, и это значит больше, чем все "да" мира.

— Злата, он знает, что ты ко мне приходила, — сообщает, уткнувшись носом в мои ключицы. Горячее рваное дыхание обжигает кожу, и мне совсем не нравится, как тяжело дышит Артур. Надсадно, с хрипами, и хватка его пальцев на моих бёдрах всё слабее. — Я… я обязан тебя защитить. Я выиграл эту битву благодаря тебе, твоей помощи. Но мне нельзя проиграть войну. Но Романов… он знает, что ты мне помогла, знает, сука…

Каждое слово даётся ему с трудом, но он торопится сказать что-то ещё. Меня сносит высокой волной паники. Она бьёт прямо в грудь, лишает на миг дыхания, а Артур такой горячий и болезненно бледный сейчас.

Но вдруг он будто бы приходит в себя, фокусирует на мне уплывающий за черту мглистого тумана взгляд, который уже заволакивает чернотой, и неожиданно зарывается дрожащей ладонью в мои волосы.

— Артур, тебе плохо, надо позвать кого-то.

— Пустыри мои, и ты будешь моей.

И затихает, ослабев вдруг и окончательно, а я порывисто ищу на его шее пульс, только едва нахожу.

Господи, спаси и сохрани. Во имя всего хорошего в этом мире, помоги.