15 глава

Злата

Господи что же делать?!

Кое-как скатываюсь с колен Крымского. Его голова безвольно откидывается назад, руки опадают сломанными крыльями, а лицо бледное до синевы. Мне вдруг мерещится: вот-вот увижу кровь. Я не знаю, есть ли у Артура раны, кроме тех, что уже успела увидеть. Наверняка. Ведь если ему так плохо и это была действительно авария, у него есть повреждения и на теле. А вдруг он сейчас умрёт?

Пожалуйста, пожалуйста, мысленно прошу я его, только живи. Ты же такой большой и сильный, у тебя ещё столько всего впереди. Не дай Романову себя обыграть, это несправедливо. Коля не имеет права так легко победить, это несправедливо. Артур, ну услышь же меня! Держись, Крымский, ради всего, что тебе дорого, держись.

Пытаюсь открыть дверцу машины, но она не поддаётся, словно кто-то её заварил и мне понадобится автоген. В панике дергаю то на себя, то толкаю вперёд — то так, то эдак, но у меня никак не выходит справиться с этим замком. Проклятая машина! Чёртов Крымский! Нужно было тебе вырубиться именно в сейчас!

Паника заставляет мои руки дрожать, словно в лихорадке. Я делаю глубокий вдох, зажмуриваюсь до черных мушек перед глазами, а зубы сжимаются так крепко, что болит челюсть. Нет, я справлюсь, обязательно смогу. Это же просто замок, мне нельзя быть такой слабой, это преступление.

Коля, сволочь! Ты забрал у меня всё: молодость, покой, надежду. Истрепал все нервы, превратил в ничтожество, которое можно только оскорблять и пинать ногами. Ненавижу тебя, гад. И это чувство намного сильнее всех остальных, и оно снова помогает мне выстоять, взять себя в руки и двигаться дальше. Победить саму себя.

На все мои телодвижения и мрачные мысли уходит не больше нескольких секунд, но каждая из них — на вес золота. Наконец-то у меня получается справиться с замком, и я вываливаюсь чуть не кубарем наружу. Высокая трава щекочет босые ноги, что-то впивается в пятку, но это не важно. Главное, понять, что мне делать дальше. Осматриваюсь по сторонам, меня трясёт, а к горлу подступает тошнотворный комок. Страшно-то как. До ужаса.

Надо вызвать скорую! Господи, как же я сразу не додумалась?! Дура, просто идиотка! Вспоминаю о своём телефоне, оставшемся в сумке, но вдруг замечаю Сашу. Он стоит чуть поодаль, курит и задумчиво ковыряет носком тяжёлого ботинка дёрн.

Словно что-то почувствовав, Саша переводит на меня взгляд и выбрасывает сигарету.

Наверное, моё лицо сейчас слишком красноречиво сигнализирует о панике, царящий внутри, потому что Саша срывается с места и преодолевает расстояние между нами за жалкие секунды. Рывком подаётся вперёд, заглядывает в салон машины и громко матерится.

— Саша, надо в скорую звонить! — мой голос срывается, но справиться с ним удаётся. И это маленькая, но победа над обстоятельствами.

— Разберёмся, — отмахивается и принимается что-то искать в своём телефоне. — В машину, быстро.

— Надо в скорую, — настаиваю, но на меня никто не обращает внимания. Я, словно пятое колесо у телеги, лишь мешаю. — Саша, ты не слышишь меня?

— Это ты меня не слышишь! Быстро в машину, — и, оббежав автомобиль по короткой дуге, занимает водительское место. — Мы не можем скорую ждать, я сам отвезу. Давай же, ну!

Я слушаюсь, потому что сейчас действительно не время спорить. Когда Артуру так плохо, а на счету каждая секунда, от долгих разговоров один вред.

Мотор рычит, заводясь, вибрация проходит по салону, отражается в каждой клетке, а под ложечкой сосёт. Мне хочется верить: Саша знает, что делает. Мы успеем, обязательно успеем.

— Говори с ним, — раздаётся голос Саши, и я вижу отражение его тёмных глаз в зеркале дальнего вида. — Пока едем, говори о чём хочешь. Он тебя услышит, это ему поможет.

Эта просьба кажется странной, но почему бы и нет, верно? После задумаюсь над её значением, вложу какой-то смысл, которого в ней, возможно, вовсе нет, но сейчас нужно сделать то немногое, на что я способна.

И я говорю. Обо всём и ни о чём. Рассказываю о том самом месте, в котором мы с родителями проводили время долгие годы назад — то, где я прячусь во время медитаций. Тогда всё ещё было хорошо, потому что в моей жизни не было урода Романова.

Рассказываю, как сильно любила в детстве кататься на плечах отца и пить мамин клюквенный морс. О летних днях, проведённых у тёти Тани, о мальчике, с которым впервые целовалась. Миша был смешным и лопоухим, и странно дёргался, стоило мне посмотреть на него. А потом набрался смелости и коснулся моей щеки губами. Наш роман длился ровно десять дней, но я до сих пор вспоминаю то время с нежностью и теплотой.

Господи, кажется, это всё было в прошлой жизни, и так много счастья плескалось внутри, так упоительно пели соловьи и цвёл жасмин, пропитывая сладостным ароматом каждую мелочь вокруг.

Но случился Романов, но об этом я молчу, потому что не хочу о нём помнить. Он сволочь, преступник, но я ещё верю, что смогу найти справедливость. И даже это кажется неважным, пустым и несущественным, когда вот здесь, совсем рядом, тонкой нитью вьётся чья-то жизнь, хрупкая и мерцающая, и в любой момент может оборваться.

Нет-нет, нельзя думать о плохом! Я не знаю, на самом ли деле материальна мысль, но проверять именно сейчас не хочется.

— Ты выживешь, слышишь? Ты не имеешь права умереть, не смеешь! — горло пережимает спазм, и кажется, что вокруг не осталось ничего, и мир весь сузился до бледного лица Крымского.

Артур морщится, тихо стонет, и я готова прыгать до самого неба. Не знаю, не понимаю, какие эмоции меня обуревают, но радость в них точно присутствует.

— Он крепкий, — усмехается Саша, и в этот момент верю ему, как мессии. — Только упёртый. Вбил себе в голову, что должен тебя увидеть…

Пропускаю эти слова мимо ушей, потому что слишком много тайной надежды они мне дарят. Сейчас не до романтической чепухи, совсем не до неё.

— Приехали, — констатирует факт Саша.

Он набирает кого-то, коротко о чём-то докладывает, а я глажу Артура по светлым волосам, боюсь причинить лишнюю боль, но и не трогать его не могу. Крымский стонет протяжно, лицо искажается гримасой боли, а я приговариваю, что он молодец, он большой молодец, со всем справится и всё у него будет хорошо.

— Дурак ты, какой же ты дурак, — всхлипываю, а Артур, словно бы слышит меня, улыбается. — Зачем приехал? Тебе нельзя было, дурак!

Мне хочется его стукнуть. Действительно хочется, но здравый смысл подсказывает, что это точно не пойдёт Артуру на пользу. И я целую его в закрытые глаза, шепчу на ухо, что нужно лишь держаться, просто быть и никуда не исчезать.

Дальше не остаётся времени на разговоры: Артура увозят на операцию, а я так и сижу в машине, потому что понимаю — больницы ещё долго будут ассоциироваться у меня со смертью и потерями. Закрываю глаза и сжимаю кулаки, а на ладонях остаются следы в виде полумесяцев. Ещё немного и начнут кровоточить.

Пытаюсь молиться, хотя не уверена, что кому-то там наверху есть до меня дело. До меня и моих просьб. Но я пытаюсь, и слова льются сами по себе, а в горле комок. В машине я одна, Саша, наверное, рядом с Артуром. Есть ли там для меня место? Не знаю.

Это всё из-за меня. Я пришла к Артуру со своим гениальным планом. Ведомая местью, думала только о себе и своей боли и совсем не предугадала, чем это может обернуться для других людей. Для Крымского. Мне просто нужна была помощь, я лишь хотела уничтожить Колю, испортить ему всё, сорвать самый выгодный и желанный для него тендер — тендер, на который он поставил слишком много, всё просчитав. Только не учёл мой мерзкий бывший муж, что у глупых баб тоже есть уши, а ещё мозги в голове.

Романов никогда высоко не оценивал мои умственные способности. Он говорил, что мне достаточно красоты, умения молчать и улыбаться. Большего от меня никогда не требовалось — лишь быть послушной очаровательной куклой, тихой и безропотной.

Кажется, я плачу, но когда Саша возвращается в машину, бледный и хмурый, мои глаза уже абсолютно сухие.

— Как он? — выдавливаю из себя, хотя очень боюсь услышать ответ.

Снова вспомнила, что такое страх. Он пробирает до костей, вызывает озноб, но я гоню его прочь. Потом, всё потом.

Саша оборачивается, достаёт сигарету и, не сводя с меня глаз, прикусывает её. Щёлкает зажигалка, а я не знаю, куда деть руки. Ладони вспотели, но мне плевать — вытираю испарину о подол юбки. Да гори оно всё синим пламенем, и манеры в первую очередь.

— Живой, — голос Саши скрипучий сейчас, как несмазанные дверные петли, а взгляд уставший.

— Слава богу, — шумно выдыхаю скопившийся в лёгких воздух, а в груди что-то с неслышимым хлопком лопается.

Облегчение.

— Не знаю, кому там слава, только… — Саша замолкает и делает глубокую затяжку. Мне не нравится, как он на меня смотрит, не нравится атмосфера в салоне. — Артур на тебе помешался. Это странно, потому что Крым обычно не из таких.

— Не из каких?

Кривая усмешка на губах, а я пытаюсь понять, к чему именно он клонит.

— Бабы для него — лишь способ снять стресс, а здесь… Странно всё это, учитывая, что ты жена Романова.

— Бывшая жена!

— Ой ли? — смеётся, а мне почему-то хочется врезать ему. — Действительно ли бывшая? Ну, в смысле, по документам-то да и всё такое прочее, а на деле? Пришла такая красивая, помощь предложила… только вот чем она обернулась? Пятеро наших на том свете, Крым в больнице… плохо пахнут такие совпадения.

— Зачем ты мне всё это говоришь? — не выдерживаю, потому что не помню, когда мы с ним переходили на подобный уровень откровенности. — Ты намекаешь, что я — засланный казачок? Что пришла по просьбе Романова? Чтобы Крымского подставить? Так считаешь?

Саша молчит. Тушит сигарету в пепельнице. Вминает её с усилием, и оранжевый фильтр превращается в сморщенный зигзаг, а тёмные глаза лишь в зеркале, и в них то ли брезгливость, то ли осуждение. Не разобрать.

— Зачем говорю? — будто бы удивляется и громко хмыкает. — Просто так, просто так, — снова эта его кривая усмешка, которая мне совсем не нравится. — Кстати, Крым распорядился тебя в надёжное место отвезти. Поехали.

Он говорит это настолько просто и буднично, словно я собачка на коротком поводке, которую нужно отвезти к ветеринару или грумеру. Или спрятать надёжнее на далёкой даче, где она будет бегать по участку, гавкать и метить все кусты в округе, ожидая редких возвращений хозяев.

Мне всё это дико не нравится. Внутренний голос вопит об опасности, и на этот раз даже не пытаюсь его заткнуть. Всё, что у меня есть — это интуиция, и если я перестану её слушаться, мне совсем будет не на кого надеяться. Пусть и ошибаюсь, но я не могу так просто засунуть язык в одно место и делать всё, что мне скажут.

Артур ведь ничего не успел мне толком объяснить. Не отдал никаких при мне распоряжений, а если учитывать, что в его стае завелась крыса, ею может оказаться даже до чёртиков верный Саша.

Семейная жизнь с Романовым дорого мне стоила, но кое-чему она меня научила. В особенности тому, что любой, буквально любой, может оказаться предателем.

— Саша, ты мне не друг, не любовник и не родственник, чтобы я, распахнув глаза от восторга, выслушивала всякую ересь и мчала с тобой хоть на край света. Нет уж, так дело не пойдёт.

Кажется, он в шоке, а я дожимаю:

— Я никуда с тобой не поеду, — мотаю головой, а Саша резко оборачивается в мою сторону, словно не верит своим ушам.

Даже рука с руля падает, и на мгновение в его глазах мелькает растерянность.

— Пока во всяком случае.

— Но это приказ Крымского, — прямо с какой-то обидой в голосе повторяет, а я снова мотаю головой.

— Я понимаю, приказ. Но у меня на лбу, что ли, клеймо с именем Крымского?

— Нет, но…

— При том, если я уж настолько по твоему мнению опасна, а ещё шпион и вообще исчадие Ада, то не надо передо мной важные места светить и давать мне повод снова подставить вас всех под удар.

Слова вырываются из меня бурным потоком, а на тело наваливается усталость. Но я вдруг понимаю одно: не могу уехать просто так и рисковать. Пусть тысячу раз ошибусь, но и молчать не хочу. Быть безропотной — то ещё удовольствие. Хватит, хлебнула его сполна.

— Злата, я действительно не очень высокого о тебе мнения, но приказ Крымского есть приказ. И сейчас мы оба успокоимся и просто выполним его. Лады?

— Знаешь, Саша, я ведь не могу тебе запретить думать обо мне плохо, — говорю, собравшись с мыслями. — Хочешь, считай меня хоть кем, даже реинкарнацией Гитлера — мне всё равно. Только неужели ты считаешь Артура таким непроходимым идиотом, который способен верить первой попавшейся женщине только потому, что она раздвинула перед ним ноги?

Молчит и снова достаёт из лежащей в бардачке пачки сигарету. Крутит её в руке, мнёт пальцами, и мелкое крошево табака осыпается на его колени.

— Открой дверь, пожалуйста, — прошу, а Саша косится на меня удивлённо. Свободная от сигареты левая рука лежит на руле, свободно и расслабленно, и я пытаюсь рассмотреть подробности узора татуировки на его кисти. Не получается.

— В каком смысле?

— В прямом. Я хочу поговорить с врачом, увидеть Артура. Мне нужно знать, что с ним действительно всё хорошо. Если хочешь, я оставлю в машине свою сумку, босиком пойду. Хочешь? Чтобы ты был точно спокоен, что из-за меня снова не погибнут люди. Но я не могу так просто с тобой уехать. Я, знаешь ли, тебе тоже не верю. Имею право.

— Беспокоишься о нём? — в голосе никаких эмоций, и я вдруг понимаю, что мне совершенно неважно, что думает обо мне посторонний человек. И никуда я с ним не поеду, пока точно не буду уверена, что Крымский о чём-то его просил.

Не знаю, кто предал Артура. В одном уверена: это не я. Мне нечего скрывать, и я поднимаю гордо голову и жду, когда Саша выполнит мою просьбу.

— Не твоё дело, — заявляю, потому что его действительно не касаются мои эмоции и мысли относительно Крымского. Это только наша с Артуром история, и никого она больше не касается. — Саша, я официально тебе разрешаю себя не караулить, не охранять и не заботиться. Но мне нужно увидеть Артура.

— Тебя не пустят, — заявляет равнодушно, но я красноречиво кладу руку на ручку двери.

— Неважно. Мне просто нужно его увидеть. Я буду сидеть там хоть неделю, пока он не придёт в себя. Пока не буду уверена, что он действительно отдал тебе приказ. Ну, и просто побуду около.

Желание быть рядом с Крымским сейчас рождается во мне внезапно. Не понимаю, отчего мне это настолько важно, но увидеть его хочется нестерпимо. И узнать, всё ли с ним на самом деле хорошо.

— Ты действительно сумасшедшая, — усмехается Саша, и почему-то мне кажется, что он расслабляется. Не знаю, сможет ли он изменить своё мнение на мой счёт. Я не собираюсь ничего никому доказывать, но напряжение, витавшее в воздухе всё это время, постепенно рассеивается.

Саша становится спокойнее, что ли, умиротворённее даже. Он хмыкает, пожимает плечами и указывает рукой куда-то в сторону. Щёлкают замки, и я выпархиваю наружу, а вечерняя тьма кажется плотнее чёрного шёлка.

Всё-таки забираю сумку, а мой конвоир не спорит. Даже не смотрит на меня, будто меня здесь вовсе нет. Ну и славно.

— Вам к нему нельзя, — строгий врач в синем медицинском костюме отрицательно качает головой, ещё и рукой так в воздухе поводит, но я не сдаю назад. — Он в реанимации.

— Я понимаю. Просто скажите, как он? С ним всё будет хорошо?

— Вы ему кто? Жена? Сестра?

— Я… любовница.

Господи, как в голову-то такое пришло? Но я действительно не знаю, как иначе описать наши с ним отношения. Не любимая же женщина, верно?

— O tempora, o mores! — качает головой и хмурит брови, но на лице ни тени осуждения. Даже удивления нет, просто усталость. — Ладно, пойдёмте. Но внутрь не пущу, так посмотрите.

Артур лежит на спине, обвитый лентами трубок, и будто бы спит. Он так далеко сейчас, невозможно далеко. И не только тому виной стеклянная стенка, разделяющая нас, нет. Просто…

Вдруг и он думает, что я пришла к нему специально? Вдруг Артур так и не поверил, что не Романов меня прислал?

Почему меня это беспокоит? Кто он мне? Посторонний мужчина, с которым мы несколько раз переспали, только… только не так это, и секс — ведь не главное.

Мой телефон пиликает входящим сообщением, но я ещё долго игнорирую его, не в силах оторвать взгляда от обездвиженного Крымского.

— Можно я тут посижу? — спрашиваю пробегающую мимо медсестру, а она безразлично пожимает плечами.

Занимаю один из стульев напротив палаты. Вытягиваю ноги, смотрю на синие бахилы. Фокусируюсь в одной точке, чтобы не расплакаться, и дышу неглубоко, рвано. Меня тошнит от запаха больницы, воспоминания накатывают волнами, и приходится крепко-крепко зажмуриться, чтобы не окунуться в их водоворот.

— Ты, — выдыхаю, когда Саша опускается на стул рядом с моим.

— Я переслал тебе кое-что, — говорит и протягивает мне стаканчик с кофе. Тот парит, ароматный, и я грею руки, перекатывая стакан в ладонях. — Посмотри.

— Ты знаешь мой номер?

— Я единственный, кому Крым доверяет, — без чванливости или излишней гордости. — Я его зам. Понятно, что знаю чуть больше, чем нужно.

Достаю одной рукой из сумки телефон, смотрю на экран, а на нём иконка сообщения одного из мессенджеров.

— Там аудио, — поясняет Саша. — Голосовое. Крым, похоже, предчувствовал, что с тобой трудно и так просто ты никуда не уедешь.

— Почему ты мне сразу его не показал?

В ответ лишь загадочная улыбка.

Поднимается на ноги и окидывает меня странным взглядом. Отвечаю ему тем же, а угол телефона врезается в мою ладонь.

— Чудна́я ты баба, — хмыкает и добавляет: — Хоть в постель с тобой, хоть в разведку.

И уходит, а я остаюсь одна в нескольких шагах от недавно прооперированного Артура, и почему-то слёзы на глаза наворачиваются. Глушу их горьким кофе, и невкусный напиток из автомата неожиданно бодрит.

Включаю сообщение, и голос Крымского, хриплый и очень уставший, льётся из динамика. Чувство, что ему всё труднее и труднее говорить, и я снова про себя называю его дураком. За что, что не лечился вовремя, а приехал. Дурак. Надо было ему меня защищать. Вот ещё, удумал.

“Злата, вокруг меня творится самый настоящий пиздец, а мне всё хуёвей, — усталый вздох и короткий смешок, а я улыбаюсь, как дурочка. — Прости, я не могу сейчас выбирать выражения. Это действительно пиздец, и всё будет только хуже. Ты и без меня знаешь, какое чмо Коленька, и мне бы многое хотелось тебе рассказать. Только нихера моих сил на это не хватит. Потом. Я надеюсь, что это сообщение тебе не придётся слушать и у меня выйдет самому тебе всё объяснить, и спрятать тебя. Позаботиться, но… оставляю его Сашке. И если что со мной случится, верь ему. Он дурной, но надёжный. Единственный из всех”.

Размашисто вытираю слёзы, вдруг выступившие на глазах, прячу телефон в сумку и сминаю пустой стаканчик в кулаке, словно это шея бывшего мужа. В палате Крымского вертится медсестра: проверяет приборы, поправляет трубки. Прежде чем уйти я прикладываю руку к стеклу и говорю, едва размыкая онемевшие губы:

— Возвращайся ко мне. Где бы ты ни был возвращайся. Я буду ждать.