17 глава

Злата

Дни тянутся, похожие друг на друга, как близнецы-братья. Любой из них начинается с чашки крепкого чая, продолжается приездом Саши, и каждую ночь я сплю без сновидений. Неужели отпустило? Хоть немного, хотя бы ночами, но отпустило? Чудеса.

Саша с каждым разом становится всё молчаливее и мрачнее, а в выражении глаз что-то неумолимо меняется. Он угрюмый, откровенно злой и… растерянный. Да, именно такое слово самое подходящее.

Мне Саша не нравится — факт. А растерянный Саша не нравится раз в сто больше. Похоже, это взаимно, но я стараюсь не загоняться по этому поводу. Он нужен мне, пусть всего лишь как сопровождающий к Крымскому. Ещё он привозит продукты, хотя их мне более чем достаточно. Даже на том, что уже заложили в холодильник изначально, могла бы прожить месяц. Но Саша через день приволакивает сумки, ставит их у порога и, развернувшись, уходит. Даже не смотрит на меня. Вот и славно.

Днём мне можно гулять. Ходить, бродить, наматывать круги по поляне, заходить подальше от дома, наслаждаться иллюзией свободы. Тогда охранники, которые меняются с завидной регулярностью, делают вид, что не замечают меня, а я блуждаю между высоких деревьев, рву цветы, впитываю в себя солнце и упоительный прохладный воздух, пахнущий смолой и хвоей. И тоже делаю вид, что не замечаю идущего по моему следу очередного конвоира.

Каждый день события в больнице повторяются по одному сценарию: меня не пускают к Артуру. Его уже перевели в другую палату, этажом выше, но всякий раз мне велено ждать в коридоре. И в конце концов, я перестаю ездить.

— Он не хочет меня видеть? — спрашиваю у Саши в одно из наших возвращений из больницы.

— Он… Артур трудный человек. Очень, — Саша впервые кажется не таким злым и растерянным, как бывал в любой из прошедших дней. — Он не выносит своей слабости. Ему, как серпом по причиндалам, если кто-то видит его не в форме. Злится тогда. А злой Крым совсем не то зрелище, на которое продают билеты. Тебе не понравится.

И замолкает, впиваясь напряжённым взглядом в дорогу, лентой вьющуюся впереди. Больше не настаиваю. На меня с каждым днём всё сильнее накатывает отупение, и я всерьёз обдумываю планы побега. Однажды говорю:

— Саш, давай я уйду. Просто уйду, не надо меня охранять. Зачем все эти сложности?

Но в ответ получаю хмурый взгляд.

— Крым меня тогда за яйца повесит. Не знаю как кому, а мне они очень дороги.

И снова тишина.

День, кажется, на пятый мне привозят одежду. Большая дорожная сумка, забитая разным тряпичным барахлом под самую верхушку, приземляется на пол в пороге. Саша, как всегда не тратя лишних слов, разворачивается и уходит, но дверь не закрывает — сейчас время моей свободы, мне можно гулять.

С опаской подхожу к сумке, тяну на себя молнию и первое, что замечаю: серый спортивный костюм. Практически такой же, какой я спёрла тогда у Крымского. Достаю на волю мастерку и нахожу на горловине висящую на тонкой леске бирку с каким-то астрономическим ценником. Прижимаю кофту к лицу, а она пахнет чистотой и новой вещью. Не Артуром. Но этот костюм заставляет меня улыбаться.

Значит, он рядом. Просто сложный, трудный, злой. Но рядом. И этот несчастный костюм — лучшее тому доказательство.

— Саш, можешь мне кое-что купить? — спрашиваю однажды, набравшись смелости.

Тот заламывает бровь, но слушает. Видно, тоже часть приказа.

— Купи мне краску… я там тебе на телефон сообщение прислала. Привезёшь?

Саша хмурится, читает моё сообщение, но как и для любого мужика, для него название известной каждой девушке фирмы, а тем более номера на упаковке, как китайская грамота.

— Не хочу опять в блондинку превратиться.

И привозит. Впихивает пакет с логотипом парфюмерного магазина с какой-то брезгливостью, словно там тампоны. Но уже через два часа мои волосы становятся ярче, и я снова почти счастлива.

Как-то раз в ленте мне попадается видео, Я несколько раз жмурюсь, но с каким-то мазохистским упорством нажимаю на ссылку. Сначала лишь голоса. Редкие хлопки, чьи-то пустячные разговоры. После в фокус попадает блондинистый затылок, но камера стабилизируется, а невидимый оператор из народа проходит вперёд, пока не захватывает в объектив явно школьный двор. Куча ребятишек, их взволнованных родителей, просто ротозеев. Многие с телефонами, другие просто слушают.

А в центре, на первой ступеньке…

Коля.

Нет, там много и других людей, но первые мгновения вижу только его ненавистную рожу. И пусть, знаю это, кошмары снова вернутся, смотрю до рези в глазах.

В окружении своей извечной свиты, Коля улыбается так широко, что я всерьёз опасаюсь: у него лопнет кожа на щеках. Люди приветствуют его восторженными возгласами, а мэр нашего городка вещает в микрофон, какой замечательный Романов Николай Аркадьевич — меценат, бизнесмен и просто душка.

Сволочь. Все они сволочи, ненавижу. Жрут с его руки, все прикормленные, слова поперёк сказать боятся и чуть ли не на коленях перед Колей ползают. А может, и ползают — жестокой фантазии моего бывшего мужа хватит и на это.

Мэр откашливается, а на лице явно алкогольный румянец. На лбу испарина, которую он промакивает большим шёлковым платком. За его спиной какая-то холёная баба что-то рассказывает на ухо Романову, то и дело задевая его плечо пышным бюстом.

— Эта школа, — взмах рукой назад, — давно требовала ремонта. Но теперь, благодаря щедрой помощи Николая Аркадьевича и его неоценимому вкладу в дело образования будущих достойных членов общества, наши дети будут учиться в отремонтированных классах! Новая аппаратура, цифровые доски, мощная онлайн-платформа и ежемесячные экскурсионные поездки на новом автобусе — лишь малая часть того, за что мы все от души благодарим Николая Аркадьевича!

Все бурно хлопают, заходясь в экстазе, а я ловлю паническую атаку. Люди радуются, они ещё не знают: с них и их детей сдерут три шкуры, пока Романов не отмоет всё до последней копейки. Но пока радуются, да.

Коля хищно улыбается, проходит к микрофону, и минут пять разливается соловьём. Дети наше будущее, надо их беречь и все силы бросить на их счастье и образование.

Каждое слово, словно гвоздь в крышку моего самоконтроля.

— Я патриот родного края, — продолжает. Камера увеличивает зум, и в экране лицо Романова крупным планом. Холёное и красивое, сытое и довольное. — Сейчас у меня нет детей, но со временем, уверяю вас, когда они у меня появятся, непременно приведу их в эту школу. Надо любить свой край и всё делать для его благосостояния.

Я сжимаю кулаки, готовая то ли плюнуть в его наглую рожу на экране, то ли разбить к чёрту о стену телефон. Урод.

Всё это выше моих сил. Вхожу в маленькую кухоньку, нахожу в холодильнике бутылку красного полусухого и до полуночи пью, пока слёзы не высыхают на лице окончательно, а истерика прекращает сжимать горло спазмом.

А на следующий день за мной никто не приезжает.

Сон покидает меня мгновенно.

Вот только что я плавала в спокойной и безопасной темноте, а в следующий момент меня подбрасывает вверх. Яркий свет льёт из окон, бьёт прицельно по глазам и слепит, заставляет жмуриться и растирать веки.

Осматриваюсь по сторонам, пугаюсь сама не знаю чего до тошноты. Спросонок почему-то не узнаю домика, в котором уснула несколько часов назад. Всё здесь кажется чужим, незнакомым, неприятным в чём-то. Столько времени, а я всё привыкнуть к нему не могу. Это первое впечатление, оно быстро рассеивается, но сердце ещё несколько мгновений клокочет в районе горла.

Шарю по кровати, хлопаю по меховому покрывалу в поисках телефона, но он закатился куда-то, никак не могу найти. Я так глубоко уснула, что на все привычные движения у меня уходит чуть больше времени. Тело почему-то плохо меня слушается, но всё-таки удаётся взять себя в руки.

Который хоть час? Сколько я провалялась тут?

Ступаю на прохладный пол, ищу тапки, сброшенные ночью с ног. Пальцы поджимаются из-за контраста температуры между душным спёртым воздухом в комнате и холодными досками под ступнями. Бодрит. Присаживаюсь на корточки, ищу под кроватью телефон, и он ложится в ладонь, безразличный и молчаливый.

Господи, уже три часа дня! Как же я вырубилась-то настолько крепко? В домике тихо, пусто. Неужели никто так и не приезжал? Перевожу растерянный взгляд на телефон, но на экране ни единого пропущенного, никаких сообщений. Обо мне будто бы забыли, и это кажется таким странным. Пугающим даже.

А если… а если что-то случилось? Закусываю щёку изнутри, делаю несколько поверхностных вдохов носом и понимаю, что сегодня мне никак не обойтись без медитации. Столько времени справлялась, но сейчас, когда паника хлещет внутри, словно невидимый кран сорвало, иного выхода не вижу. Приземляюсь на пушистый ковёр, подгибаю под себя босые ноги, занимаю привычную позу и развожу руки в стороны.

Мысленно переношусь в приятное место, и перед глазами простираются покрытые изумрудной листвой луга, буйно цветущие деревья и даже запах весенней первой свежести ощущаю. Ухожу почти в транс, бужу в себе всё светлое, что ещё хранит моя память, наслаждаюсь кое-как вернувшейся ко мне гармонией. Пою, и в груди вибрирует, по венам разливается тепло и становится жарко. Я даже солнечные лучи на коже чувствую!

Сколько так сижу? Не знаю, но когда распахиваю глаза, за окнами летний день клонится к закату, и красные солнечные лучи проникают сквозь занавески и окрашивают светлые стены комнаты багрянцем. Касаюсь ладонью охристой отметины, оставленной светом на дощатом полу, ловлю, но разве возможно поймать и заточить в кулаке чистый и свободный свет?

Прислушиваюсь к себе. Тревога никуда не делась, но теперь её разбавила душевная гармония, и я уже не боюсь, что сорвусь в истерику. Запрещаю плохим мыслям селиться в своей голове и просто жду, когда Саша снова появится на моём пороге.

В доме оглушительная тишина, за окнами никого. Сколько не вглядываюсь в стремительно темнеющий горизонт, ничего не меняется. Я одна, и это уже факт.

Вдруг за окнами мелькает вспышка света. Мощные фары рассекают вечер, и я замираю столбом. Саша? Наверное.

Но машина другая. В голове за секунду проворачивается сотня вариантов, кто это может быть, а машина всё ближе и ближе, пока не останавливается в сотне метров от окна. Фары тухнут, и в слабом сумрачном свете замечаю, как распахивается задняя дверца. Какая-то заминка, потому что никто на улицу не выходит, а я считаю удары сердца.

Какое-то движение, сердце бухает барабаном, глаза болят от напряжения, но на улицу вдруг выходит…

— Артур! — выдыхаю, а серые глаза с льдистым блеском безошибочно находят мои.