18 глава

Артур

В больнице было дерьмово. Я то блевал, то вырубался напрочь, то пытался кого-то убить, а однажды чуть не разгромил палату, когда врач начал втирать мне о необходимости покоя.

Какой нахрен покой, если пятеро моих ребят на том свете и с дня на день жду ещё жертв? Но врачу этого не объяснить — у него свои задачи, да и слаб был поначалу слишком, чтобы сопротивляться в полную силу.

Но выбить окно и сбежать безумно хотелось.

— Мы вас свяжем, — мрачно пообещал тогда врач и нахмурил кустистые брови. — Допрыгаетесь.

Здоровенный детина, числящийся в больнице медбратом, потирал ушибленное плечо, смотрел на меня волком, а под его маленьким “свинячьим” глазиком расцветал фингал.

Почему-то это меня успокоило.

— Только попробуйте, — ворчливо парировал я, но сил бороться не осталось и я снова вырубился.

Наверное, врач записал моё поражение в свой актив и ещё долго хвастался перед молоденькими медсёстрами, как лихо у него вышло одной-единственной фразой обезвредить буйного пациента. Да и хрен с ними со всеми, надоело. Устал.

— Вам ещё рано выписываться! — спустя полторы недели категорично заявил всё тот же доктор и выразительно зыркнул на меня из-под своих жутко мохнатых с проседью бровей. Честное слово, никогда таких кустов над глазами у людей не видел. Так и хотелось причесать.

— Плевать.

— Вы не можете так вот просто уйти. Это неслыханно!

Я же натягивал принесённую Сашкой одежду, а тот стоял в дверях и всем своим видом показывал, в каком месте мы видели врачебное мнение.

— Доктор, вы большой молодец. Сделали чудо, поставили болезного на ноги. Теперь я встану и пойду, а вы не будете мне мешать. Договорились?

— Нет!

— Договорились.

Врач тяжело вздохнул, Саша лениво ковырялся в телефоне, а я, морщась от тянущей боли в животе, надевал пиджак.

— Обещайте, что будете принимать лекарства и не станете рисковать? — спросил врач, впрочем, без большой надежды на мою сознательность.

— Обязательно буду, — соврал я. — Саша, подгони машину.

Похоже, врач в душе радовался, что Артур Крымский покидает его владения досрочно. Неважно, что за меня ему отбашляли кучу бабок. Пофиг, что приплатили сверху за конфиденциальность и за продление на бумагах времени моего тут пребывания. Со мной трудно, и врач это прочувствовал, кажется, на все тысячу процентов.

И я ушёл, потому что действительно не имел права больше валяться на койке ленивым тюленем, пока Коленька буянит, словно все берега напрочь попутал. Слишком много поставлено на кон, чтобы вот так бездарно тратить время.

— На базу? — спрашивает Саша, когда я кое-как устраиваюсь на заднем сиденьи.

— Глупый вопрос.

Мне всё ещё немного больно, швы тянут, но пока действует обезбол, жить можно. Да и вообще, это всё от безделья и нервов, потом у меня не будет времени колыхать свои травмы. Главное, из больнички вырваться.

— Может быть, всё-таки на базу? — не сдаётся Саша. — Отдохнёшь, поспишь. Потом тебе твою красотку привезём.

Что-то странное есть в его тоне, но я так отупел за пару недель, проведённых в больнице, так сильно напичкан препаратами, что не понимаю, какого хрена Сашке нужно от меня. И почему он спорит? Не пойму.

— Ты моей мамкой, что ли, заделался? Вези меня в лесной домик и не жужжи. Раздражаешь.

Саша выкручивает руль и что-то бурчит себе под нос, но я не слушаю. Он иногда любит изображать из себя мою совесть, но сейчас я не в состоянии выслушивать морали. Устал.

И соскучился.

Чёрт, ведь реально соскучился. Между вспышками гнева, рвотой и отключкой у меня было дохрена времени, чтобы попытаться обдумать и что-то для себя решить. Очень много времени, но примерно день на седьмой я решил, что препарировать чувства — та ещё дурь. Глупость. Ну не выходит у меня разложить по полочкам и найти названия всему, что чувствую. В конце концов, бросил морочить себе яйца.

Будь, что будет. Во всяком случае, я сделаю всё, чтобы защитить Злату от её ебанутого мужа, и это желание — оберегать, защищать — что-то совсем уже новое для меня. Ну да и хрен с ним, по ходу разберусь.

— Артур, я кое-что скажу сейчас, — Саша останавливает машину недалеко от домика, а я вижу свет, льющийся из окна, и сглатываю. — Мне кажется, ты слишком завис на этой бабе.

— Тебе в этом какая печаль? — перевожу взгляд на тёмный затылок Сашки, а тот поворачивается. Смотрит на меня, глазами чёрными ощупывает и качает головой.

— Нет, никакой печали… просто…

— Вот и славно.

— Крым, но она ведь просто баба, — нервозно вздыхает Сашка. — Вздорная, скандальная, тяжёлая, упёртая. Зачем тебе она? Она ведь бывшая жена Романова. Это неправильно, надо избавиться от неё. От неё одни проблемы.

Так, блядь, стоп.

— Иди на хуй, — говорю тем самым тоном, который всегда безотказно действует на собеседников. — Уяснил? Ещё раз такие советы от тебя услышу, ни на что не посмотрю, голову нахер оторву и свиньям голодным скормлю. Ты же знаешь меня, да?

И не дожидаясь ответа, выхожу из машины. Пока до греха не дошло — я не большой любитель советов и чьих-то долгих речей. Саша мой зам, он мой друг, человек, которому я доверяю. Но даже он не имеет права влезать грязными ботинками в моё нутро. Там мне самому не разобраться, не то что пускать кого-то извне. Я, сука, еле удержался, чтобы не прописать лучшему другу лещей по первое число. Из-за Златы и его слов. Потому лучше выйду прочь, так всем будет проще.

Потом подумаю, какого чёрта Сашку так заело.

Смотрю на дом, на подсвеченные изнутри окна, а за ними она. Прилипла носом, словно маленькая девочка, к стеклу, смотрит прямо на меня, а рыжие волосы упали на лицо, закрывают щёки. Улыбается.

Злата.

В бедро упирается связка ключей, и, чёрт возьми, внутри скребёт червяк. Она была здесь одна, всё это время одна, а я… да ну нахрен. Не хотел, чтобы видела меня таким — измордованным, умученным, дурным и злым. Не заслужила она такого концерта. Ей и без моих припадков хватило забот.

Я и так доставил ей слишком много проблем. Пусть я виноват в её беде лишь косвенно, всё равно виноват. И готов нести ответственность. Готов ли? На самом деле?

После всех этих наркозов и препаратов мозги в кашу, но я вижу Злату в сотне метров от себя, и от этого как-то проще, что ли. Шаг, ещё один, третий, десятый. Огибаю домик, распахиваю дверь, и Злата стоит за ней, такая маленькая и худая, растрёпанная.

Не ней шортики и майка в смешной горох. Злата переминается с ноги на ногу, смотрит на меня распахнутыми глазами, облизывает губы, ощупывает взглядом.

— Привет, — смотрит на меня открыто, голубые глаза горят, сияют тем самым блеском, от которого я с ума схожу, а мне вдруг тесной становится одежда. — Ты… ты дурак.

— Знаю.

Делаю шаг к ней, а на её коже мурашки, и я не могу отвести взгляда от её голых ног. Они такие стройные, красивые…

Мать его, как же я скучал. До этого даже не понимал масштаба, а тут вижу Злату перед собой и крышу сносит.

— Зачем ты приехал тогда ко мне? Тебе нужно было в больницу! — её голос тихий, но в нём настойчивость. — Нельзя быть таким дураком. Безответственным!

— Хотел тебя защитить.

— Глупости, — фыркает, а я уже совсем близко. Всего несколько десятков сантиметров разделяет нас, но я не тороплюсь набрасываться. Сейчас из меня так себе герой-любовник.

— Не глупости.

— Они самые. Это ведь твоя жизнь! Ты должен о ней заботиться. О ней, не обо мне.

Злата хмурится и похожа сейчас на школьную училку младших классов, только мне не семь лет.

— Помолчи, пожалуйста, мать Тереза.

Делаю последний шаг. Плюю на боль, касаюсь её лица руками. Тёплая кожа под пальцами кажется самым нежным бархатом. Провожу вниз по скулам, очерчиваю линию губ, подбородок. Злата смотрит на меня снизу вверх, открыто и честно, как делала это с первой секунды нашего знакомства.

Именно это подкупило меня в ней больше всего. Её открытость. Бескомпромиссность. Уверенность в каждом своём слове, движении, мысли.

— Гордячка, — выдыхаю в её губы, но касаться их своими не тороплюсь. Злата тихо ахает, приоткрывает рот, облизывается.

Но не торопит.

— Скучала?

— Нет.

— Почему?

— Ты же не хотел меня видеть.

— Я не хотел, чтобы ты видела меня… таким.

— Гордец.

— Есть такое.

И она подаётся вперёд, целует меня в уголок рта и замирает. Её тонкие руки ложатся на мои плечи, высокая, не скованная бюстгальтером, грудь задевает мою, и это будит самые пошлые желания. Я хочу её, невероятно, немыслимо.

Злата дышит тяжело, с надрывом, и горячее дыхание обжигает мой подбородок. Мы застряли в этом временном континууме, словно две мухи в янтаре.

— Сегодня я хочу быть с тобой… я так соскучился.

— Правда?

— Тебе мне не хочется врать.

— А дальше?

— А дальше жизнь. Хочешь разделить её? При условии, что мы так мало знаем друг о друге? С учётом того, что практически чужие, связанные ненавистью к одному человеку?

— Жизнь с тобой? Это было бы интересно…

— Весело.

— Опасно.

— Непредсказуемо.

— Я согласна.

— Правда?

— Истинная.

— Меня клинит на тебе, ты без ума от меня…

— Ого, какое самомнение!

— Но разве я неправ? Ты же течёшь от меня…

— Извращенец.

— Не-а…

И всё это между поцелуями. Всякая боль отступает под ласковым нажимом пухлых губ. Я не чувствую больше ничего, никаких неприятных ощущений. Только покрывающие мою кожу поцелуи.

И, мать его, это самое лучшее, что случалось со мной.

— Тебе нельзя напрягаться, — шепчет Злата, вырывается из моей хватки и делает шаг назад. Просто отходит. Её глаза неотрывно следят за мной, а я медленно снимаю пиджак.

— Я буду аккуратным.

— Не будешь… ты не умеешь.

— Ты так хорошо меня знаешь?

— Я гуглила, — тихий смешок вырывается из её приоткрытого рта, а я бросаю пиджак на пол.

— Раздевайся.

У меня не выходит просить, уговаривать. Мне хочется только требовать, подчинять.

— Но тебе нельзя, — спорит, а тонкие руки оттягивают вниз ткань майки.

— Мне можно всё.

Злата отходит от меня назад, всё дальше и дальше, пока не упирается ногами в кровать. Мне всего-то и нужно протянуть руку, слегка толкнуть, и она завалится на спину, желанная и желающая. Жаждущая. Меня.

Но я не тороплюсь. Мне нравится эта игра.

— У тебя потрясающая способность быть невинной и порочной одновременно. И глаза… голодные. Ты изголодалась по мне, я же вижу.

Она мотает головой и вместе с тем ластится о мою протянутую руку. Обхватывает запястье, трётся щекой о мои пальцы, как кошка. И я знаю, что она права. Дикий и необузданный секс — точно не то, на что я сейчас способен. Но есть же много других способов.

— Раздевайся, хочу тебя голую перед собой… на коленях.

Я так дико соскучился, что во мне не остаётся нежности. Но Злата… она не из тех, кто будет стыдливо прикрываться ладошкой, изображать оскорблённое достоинство. Эта женщина способна принять меня любым. Даже вот таким — побитым, исхудавшим. Больным. Во всех смыслах этого слова.

— Ты же не хочешь, чтобы я перенапрягался? — мои губы дрожат в усмешке, а Злата фыркает и передёргивает плечами.

Но снимает майку. Её охрененно красивая грудь в опасной близости от меня. Протягиваю руку, накрываю левое полушарие ладонью. Да, мать его, это именно то, что спасет меня от всех дурных мыслей. Идеальная женщина, сумасшедшая и дикая. Гордая.

— М-м-м… мне этого не хватало, — замечаю тихо и сжимаю пальцами острый сосок. Злата вздрагивает, а кожа на груди покрывается мурашками. — Идеальная грудь.

Злата молчит и тяжело сглатывает, а я смотрю прямо в её глаза.

— Сегодняшняя ночь только наша, — говорю серьёзно, отделяю каждое слово паузой, чтобы Злата услышала меня и поняла. — Завтра мы уедем на базу, и я принесу тебе на блюде голову дракона. Но сегодня ты только моя, а весь мир пусть провалится в бездну.

— Только твоя?

Я шагаю вперёд, рву руками чёртовы шорты — ненужная тряпка, разделяющая нас. Злата вскрикивает, но не протестует. Она покорная моей воле. Оставшись голой, смотрит на меня снизу вверх, заглядывает в глаза, а я нажимаю на её плечо.

Не могу терпеть. Изголодался по ней. Даже не хочу думать, чего лишил меня Романов, уложив на больничную койку. Урод.

Злата освобождает меня от брюк. Обхватывает пальцами ствол. Проводит вверх-вниз, ласкает, а я упираюсь кулаками в бока и закрываю глаза. Безоружный, поверженный на милость маленькой рыжей ведьме, я даже не пытаюсь обманывать себя.

Эта женщина, ласкающая языком головку моего члена, стоит каждой пролитой капли крови.

Ноги не держат меня. Приходится сесть на кровать, и зрелище, открывшееся мне, — самое охуенное. Рыжая ведьма, берущая в плен мой член, терзающая его, ласкающая… а глаза. Её голубые глаза, подёрнутые дымкой, устремлены прямо на меня, забираются в душу, сводят с ума.

Изливаюсь в Злату мощными толчками. Оргазм обновляет и очищает, делает из меня безвольную тряпку. Всего на мгновение я повержен, но это желанное поражение.

Оргазм заставляет дрожать всем телом, но живот удивительным образом больше не ноет. Адреналин щекочет нервные окончания, испарина выступает на лбу, и я падаю назад, спиной на кровать. Удовольствие настолько оглушительное, что на мгновение я выключаюсь, и сладкая нега превращает кости в студень.

— Хорошо, — выдыхаю, а Злата ложится рядом. Такая тёплая, живая, отзывчивая. — Ты ведь совсем неопытная, но это такой кайф…

Злата тихо смеётся и задевает моё плечо губами.

Лежим. Мне наконец удаётся восстановить дыхание, и грудь больше не болит от прерывистых поверхностных вдохов.

— Можно тебе кое-что рассказать? — спрашивает, а я целую её в макушку. Вместо миллиона ненужных фраз и слов. — Я видела… Колю. В Ютубе видео попалось. Он… школу в нашем городе открыл. Такой важный. Сволочь.

В её словах слишком много боли и паники.

Злата затихает. Я скриплю зубами.

— Гнида.

— Он… говорил о детях. Что хочет их и обязательно приведёт учиться в ту самую школу. Понимаешь? О детях! Это так… больно. Невыносимо. Ведь если бы не он… не его жестокость. У меня был бы сын. Представляешь? Маленький мальчик. Мужчина, который любил бы меня просто за то, что я вот такая, неправильная и несовершенная, существую. Просто любил.

У меня сжимается что-то за ребром. Сердце, что ли? Чудеса. Ещё и в горле першит.

— Подонок.

— Знаешь… я хочу его убить, — вздыхает и зарывается носом в выемку между моей шеей и плечом. — Не могу никак его простить. Безумие, да?

— Нет, не безумие. Он достоин самой паскудной смерти. Но тебе его подлой шкурой пачкать руки нельзя, ты слишком светлая для этого. Даже у Романова не получилось тебя испортить.30f6fc

— Ты слишком хорошего обо мне мнения, — хмыкает и снова целует моё плечо. — Я злая и не умею прощать. Иначе бы давно отпустила ненависть к Коле.

— Отпустишь.

— Думаешь?

— Уверен. Когда увидишь его голову на блюде, сразу отпустишь.

— Ты же не серьёзно… ты ведь не будешь его убивать. Не станешь?

Но я молчу. Не хочу врать, но и правда сейчас — не самый лучший выбор.

Потому я поддеваю Злату, усаживаю верхом, а она охает, впиваясь глазами в свежий шрам на моём животе.

— Тебе больно?

— Помолчи, мать Тереза, — усмехаюсь, а мой член снова уже готов к бою.

Наш секс неторопливый и нежный, хотя мне хочется совсем иного. Но слишком свежи ещё раны, слишком много сил я угрохал в экстренное восстановление. Но даже в этом есть своя прелесть, когда надо мной Злата. С ней всё какое-то другое.

Я давлю в себе тысячу мыслей, омрачающих мой покой. Отдаюсь этому моменту, а жадные взгляды Златы прошивают меня, точно пули.

— Ты охрененная, — выдыхаю на пике удовольствия, нахожу рукой возбуждённый клитор Златы и сдавливаю, растираю пальцами.

Она судорожно сжимается вокруг члена, выдавливает из меня то, чего никто и никогда не мог выбить, отдаётся оргазму со всем пылом, выгибается. Я накрываю её грудь рукой, сжимаю правую, потом левую. Играюсь, балуюсь. Злата трепещет, кричит что-то неразборчивое, но я в этой какофонии слышу своё имя.

— Без презерватива, — удивляется Злата, когда через некоторое время лежим рядом, впаянные друг в друга.

— Угу.

Больше эту тему не развиваем. Я видел её карту, я знаю, что никаких детей у Златы быть не может. Не после того, что сделал с ней Романов. И даже если будут, это настолько призрачный шанс, что вряд ли когда-то выпадет.

— Спи, — целую Злату в макушку, пахнущую луговыми травами и полевым цветом. — Скоро утро.

Затихает, а я ещё долго смотрю в потолок, размышляю.

Но вдруг мой телефон наяривает, жужжит. Чертыхаюсь сквозь зубы, высвобождаю руку, боясь разбудить уснувшую Злату.

Сашка.

Я смотрю на экран, тяжело вздыхаю.

— Что, блядь, стряслось? Я же просил до утра меня не трогать.

— Клуб. Его сожгли.