20 глава

Злата

Я несколько раз за эти казалось бы бесконечные часы брала в руки телефон. Я просто хотела знать, что у Артура всё хорошо. Просто знать. Но так ни разу и не решилась набрать его номер.

С чего бы я вдруг стала такой трусихой? Отчего боюсь услышать правду?

На меня так много горя свалилось в последнее время, что большее просто не выдержу. Погибну.

Время шло. Становилось страшнее. Тревожнее. Я не знала, чем себя занять, что сделать, чтобы странная тоска на сердце наконец-то рассосалась. Оставила меня в покое.

Даже пыталась спать, но рассвет забрезжил за окнами, а глаз я так и не сомкнула. Тяжело вздохнула, встала с кровати и просто меряла шагами комнату, от угла к углу, от одной стены к другой.

Отчаянно нечем было заняться, нечем отвлечься, и я рассматривала в окно одного из охранников, оставленных Артуром меня караулить. Высокий, лысый, точно коленка новорожденного, суровый. Хмурый. Он почти не моргал, смотрел в одну точку. Лишь едва заметно вздрагивающие плечи под тяжёлой курткой выдавали в нём живого человека, а не каменное изваяние. Странный какой-то, но за ним интересно было наблюдать.

Честное слово, я согласна была даже на общество Саши. Скучное, немногословное, подозрительное и подозревающее общество. Лишь бы просто узнать, что всё хорошо. Саша ведь должен знать, правильно? Он же ведь в курсе? Они же друзья? Соратники.

Иду заваривать чай, так и не решившись звонить Саше. Не знаю почему, но я не хочу лишний раз с ним сталкиваться. Вот сейчас подумала и поняла, что не хочу. Не нравится он мне, категорически. Что-то есть в нём такое… неправильное.

Не хочу лишних людей, не хочу никому верить. Только Артуру могу… сама не знаю почему, но ему получается верить, хотя он мне ничего и не обещал.

Остальные — лишь жужжащий фон, декорации, массовка. Потому мой внутренний радар настроен только на одного Крымского, больше никого знать не хочу. Тем более верить.

В крошечной кухоньке тесно, но в ней есть всё необходимое. Я уже привыкла к этим “хоромам”, хоть каждое утро спросонок пугаюсь.

Достаю упаковку чая с бергамотом, вдыхаю его аромат полной грудью, жмурюсь от удовольствия. Когда-то мне казалось, что жить больше не смогу. Существовать? Пожалуйста. Но вот жить? Нет. Как-то всё рухнуло, стало нестерпимо больно, а потом пусто. Внутри всё походило на выжженную пустыню. Впереди ни целей, ни желаний, кроме одного — отомстить. И после этого хоть умирай.

Но сейчас, стоя у небольшого стола, я дышу ароматом бергамота, прислушиваюсь к себе, а внутри шевелится что-то хорошее, радостное. Гармоничное. Неужели Артур этому виной? Неужели он действительно подарил мне ощущение покоя, гармонии? Неужели?

Лишь бы с ним всё было хорошо.

Господи, я не хочу уже никакой мести. Ничего не хочу. Пусть Коля сдохнет в свой срок. Предначертанный ему судьбой, кармой. Я уеду подальше, начну жизнь заново. Лишь бы с Артуром ничего не случилось.

Почему-то именно это кажется сейчас самым важным. Не хочу, чтобы он пострадал. Ведь тогда получится, что по моей вине всё это случилось. По моей. Господи…

В аромат бергамота врывается запах горечи с явными гнилостными нотками. Я даже глаза распахиваю, но это всё память. Она снова подбрасывает мне образы прошлого, мучает, выворачивает наизнанку. Каждый раз, словно кто-то камушки в стоячий водоём бросает. Размеренно, с ленцой. Они приземляются о водную гладь, и по ней расходятся идеально ровные круги. Один за другим. Круглые.

Зажмуриваюсь. Пытаюсь отогнать странные образы, но видения прошлого — бывший муж — так или иначе — всплывают перед мысленным взором. Романов стоит, облачённый в кашемировое чёрное пальто. Прямо рядом стоит. Таким он был в первую нашу встречу. Таким я запомнила его. И забыла. Когда поднял на меня руку, сразу так тошно стало, и всё хорошее выветрилось из головы. Исчезло. Будто бы не было никогда.

Коля смотрит на меня, усмехается, склонив в сторону голову. Его тёмные волосы идеально причёсаны, залитые тоннами геля, не падают на лицо. Словно шлем. Мне хочется протянуть руку, взъерошить их на затылке. Доказать ему, что он ещё живой. Не памятник самому себе. Не каменное изваяние. Человек.

С Романовым не всегда было очень плохо. Вначале он мне очень нравился, и со временем была уверена, что смогу его полюбить. Красивый, умный, заботливый, щедрый — это ли не мечта? Честное слово, он казался таким. И даже искренне пытался таким быть! Правда. Но потом… потом я слишком поздно поняла, что за всем этим прекрасным и радужным фасадом скрывается параноик и просто гнилая душонка. Но фасад был хорошим, да. На фасад вон сколько людей до сих пор клюёт.

Снова жмурюсь. Отгоняю от себя непрошеные образы. Картинки прошлого гоню прочь. Не до этого сейчас.

Наливаю в чашку чай, смотрю на янтарную жидкость и медитирую. Но вдруг мой телефон оживает. Тренькает, пиликает, и сердце стучит где-то в висках.

Бросаюсь к мобильному. Вытираю руки белоснежным полотенцем, снимаю экран с блокировки и пялюсь в незнакомый номер, разукрашивающий глянец сообщением.

Вернее, в неизвестный.

Просто неизвестный номер, а у меня руки дрожат.

Отбрасываю в сторону полотенце. Кажется, оно падает на пол с мягким едва различимым звуком, а у меня глаза пекут от непрерывного глядения в экран.

Кто это? Господи, кто это?

Ничего не успеваю сообразить, а руки уже тянутся к экрану. Провожу по нему влево, и текст сообщения всплывает перед глазами яркими люминесцентными всполохами. Вспышками.

Не текст, просто фотография. И от неё всё внутри холодеет.

Маленький плюшевый мишка. У него вырван глаз, оторвана левая лапка, свёрнута на сторону одна из нижник. Просто медвежонок, а у меня по позвоночнику бегают толпы мурашек.

А рядом с медвежонком лежит соска. Обычная детская соска. Одна из тех, которые используют для младенцев.

Ужас.

Что-то внутри сжимается, закручивается в множество вихрей, становится неуправляемым. У меня перехватывает дыхание. Сердце клокочет на корне языка, душит, и комок в горле невозможно проглотить.

Это Коля. Чёрт возьми, это он.

Отпрыгиваю от лежащего на столе телефона, будто бы вместо него — ядовитая змея и мне никак нельзя её касаться.

Несусь к двери. Стучу в неё ногами, руками. Сбиваю кулаки в кровь. Мне до невозможности тесно в этом лесном домике. Мне нужна свобода.

Плохо. Больно.

Стучу. Бьюсь о деревянную обшивку двери, зову на помощь, но никто не слышит меня. И когда кажется, что погибель найдёт меня здесь, дверь распахивается, и я падаю в объятия Артура?

Боже мой, Крымский.

Глажу его по плечам, всхлипываю, целую куда попало, жмусь к сильному телу, трусь крошкой.

Это он. Он пришёл. Он жив.

Мамочки, жив!

— Господи, Злата, что с тобой?! — Артур гладит меня по голове. Запускает руку в спутанные волосы, ерошит их на затылке, но я всхлипываю так жалобно, словно это мой последний шанс выплакать всё своё горе. — Давай, быстрее отсюда. Уезжаем.

Я не спорю, потому что как-то в один момент поняла: тут оставаться небезопасно. Нельзя.

— Я… Он… Артур…

— Тихо! — Артур кладёт указательный палец на мои губы, пресекает любые разговоры и стирает пальцами свободной руки слёзы с моих щёк. — Всё будет хорошо. Абсолютно всё.

И я ему верю.

Впервые я верю хоть кому-то.

Я полностью готова к уходу отсюда. К побегу. В домике нет ничего моего, кроме несчастной сумки и документов. Но я быстро набрасываю на себя тот самый спортивный костюм и тешу себя надеждой — наверное, глупой, но так проще, — что он будет моим талисманом.

Оберегом от всех бед и ненастья. Рыцарские доспехи из тонкого трикотажа.

Я стараюсь делать всё быстро, чётко, но руки трясутся так, что мне не с первого раза удаётся застегнуть молнию. Но мне отчего-то жизненно необходимо сделать это, будто бы такой простой и привычный ритуал поможет со всем справиться и не разныться при Крымском.

Не расплакаться. Снова.

В истерику удариться отчаянно хочется, но я дёргаю и дёргаю эту проклятую собачку, чтоб ей, а когда она мне всё-таки поддаётся, испытываю практически удовольствие на грани эйфории. У меня получилось! Со всем остальным тоже справлюсь.

Я же сильная, правильно? Главное, самой об этом не забыть вдруг.

— Телефон забери, — отрывисто приказывает Артур, но я не могу.

Делаю шаг в кухню, но так и замираю. Не могу.

— Злата, что случилось? У нас нет времени на твои раздумья.

Он не злится, но нервничает. Хмурится, глядя на меня, в глазах нетерпение. Мотаю головой, подхватываю сумку и иду к выходу. К чёрту телефон. К чёрту Колю.

— Злата, стой! — почти гневное, и я резко разворачиваюсь на сто восемьдесят.

— Артур, я понимаю, это твой подарок, но я не возьму его с собой. Нет. Мне он не нужен. Пусть тут остаётся.

Господи, что я несу вообще? Детский лепет какой-то. Просто я не хочу брать этот телефон. Имею право?

Крымский, до этого сидящий на кровати, упирается руками в колени и плавно поднимается. По лицу проходит судорога, но мгновенно меняется настороженным выражением. Серые глаза сосредоточены на мне, впиваются дротиками в кожу, исследуют, ощупывают. Кажется, Артур способен просочиться в мою голову одним только взглядом, но я и это выдерживаю.

— Романов, да? Он тебе звонил?

Мои глаза расширяются так, что веки болят.

— Откуда… Поехали! Быстрее уедем отсюда.

Я направляюсь прямиком к двери, крепко прижимая сумку к себе. До боли в пальцах, до впившейся впряжки в кожу на животе.

— Злата! — властный окрик и тяжёлые шаги за спиной.

Скрипит дверь в кухню, меня бросает в холодный пот. Чёрт, я не хочу ничего усугублять. Я просто хочу уехать! Но Крымский вряд ли послушает меня — он будет делать то, что считает правильным, даже если кому-то это сильно не понравится. Как мне сейчас.

— Блядский Коля, — несётся хриплое, а после грохот.

Пугаюсь. Вздрагиваю всем телом, но ноги сами меня несут к кухне, где снова что-то громыхает.

— Зачем? Не надо было! — смотрю на разбитый телефон, который Артур топчет с настоящим остервенением, а несчастный аппарат уже рассыпался на мелкие части. Если бы предметы умели стонать, мобильный определённо оглушил меня своим страданием.

Мне жалко денег, которые Артур на него потратил. А ещё мне страшно. Потому что во взгляде Крымского такой яростный огонь сейчас, что с ног сносит. Отшатываюсь назад, не в силах с этим пламенем бороться. Сглатываю комок, хватаю себя за шею, задыхаюсь.

— Артур… не надо. Поехали?

Моя попытка достучаться до него сейчас такая же жалкая, как вся моя жизнь. Бездарно прожитая, потраченная на человека, который однажды превратился в чудовище. Палача. Подонка. Жизнь, потраченная на ерунду, словно фарс.

Но ведь всё ещё можно изменить, можно! Начать сызнова, вложить все силы, которых осталось так мало для борьбы, в постройку нового будущего. Постараться забыть. Ведь уже почти прошли кошмары, время лечит, вылечит и меня. Просто нужно пережить эту бурю, бушующую в стылых глазах.

Поразительное зрелище — глаза Крымского. Там, внутри, под толстой коркой льда пылают целые континенты, а города стираются в пыль, щедро усыпая растрескавшуюся землю жирным пеплом.

Мужчина рядом со мной злой, бешеный, и на миг вижу не Артура Крымского — человека, которому вдруг смогла довериться. Человека, разрушившего план холодной и расчётливой мести одним прикосновением тёплых пальцев и жёстких губ. Сумевший вернуть меня к жизни.

Сейчас это дикий зверь, и мне на мгновение кажется, что слышу лязг цепи, с которой он вот-вот сорвётся.

— Почему ты мне не сказала? — вырывается из его бурно вздымающейся груди рычание. За один размашистый будто бы пьяный шаг Артур оказывается рядом. Ловит пальцами мой подбородок, сжимает его так крепко, что вполне возможно останутся метки, и заглядывает в глаза.

Просто смотрит, и меня уносит багряными волнами его ярости. Она просачивается в меня отравленным туманом, и на самом дне души копошится страх.

— Артур, я… успокойся.

— Я убью его. Понимаешь? Убью. Я возьму этот грех на свою душу, но такой твари нельзя жить.

Мне кажется, он говорит не о Коле. Вернее не только о нём. Но Артур не даёт мне озвучить копошащиеся в голове вопросы. Его губы находят мои с ювелирной точностью, и злой поцелуй выбивает всё из моей головы. Все страхи за себя и сомнения. Ведь мне на минуточку показалось, что он может… ударить меня. Что зверь, сорвавшийся с цепи, набросится, разорвёт слабое тело в клочья, оставит после себя лишь переломанные обглоданные до полированной белизны кости.

Но показалось.

Артур не целует, он борется. С собой, со мной и за нас. И я обвиваю его шею руками, прижимаюсь крепче. Отчаянно хочется большего, хоть на это и совершенно нет времени. Ни минуточки.

Мы мчим в машине на запредельной скорости. Артур держит руль до почти различимого хруста костей, дробящихся изливающейся из него тёмной злостью. Стоит приглядеться внимательнее, и можно заметить клубящуюся вокруг Крымского ярость. Желваки ходят под кожей, а пятна от не до конца сошедших гематом кажутся ещё ярче. Настолько Артур бледный в этот момент. Напряжённый. Свитый в тугой комок, замотанный морскими узлами. Тронешь пальцем или словом — рванёт, и тогда не выживет никто.

Мы не говорим ничего, молчим, и все слова сейчас кажутся лишними. В моей голове вспышками мысли, образы. Я пытаюсь сложить два и два, найти ответы на все вопросы, но у меня не получается собрать мозаику. Слишком много деталей отсутствует, и мне никак не удаётся их найти.

Проклятие.

Наверное, я просто не хочу верить в то, что вырисовывается в итоге. Потому раз за разом я смахиваю с воображаемого стола практически сложенный пазл, чтобы попытаться сложить его как-то иначе. Получить другую картинку, не такую мрачную и уродливую. Но раз за разом, как я не стараюсь найти доводы в оправдание, всё упирается в Сашу.

Это он. Никто не знал мой номер телефона. Ни одна живая душа, кроме него и Артура. Но разорванный и искалеченный медвежонок — подарок от психопата бывшего, напрочь слетевшего с катушек из-за моего предательства — пришёл точно по адресу.

Адресу, который знали только трое.

Я. Крымский. Саша. Всё.

Но неужели он действительно на это способен? Неужели он тоже из тех — жрущих объедки с Романовского стола? Ловящих в воздухе кусочки гнилой пищи? Лижущих ему носки ботинок? Страшно в это верить.

Зачем, мамочки, зачем? Деньги? Перспективы? Что-то личное? Господи, я не знаю! В висках стучит, и приходится сжать их пальцами, надавить. Лишь бы унять эту ломоту и боль.

На базе непривычная тишина, но парковка забита машинами и монструозными мотоциклами. Яркое солнце уже практически полностью взошло, и его лучи обжигают кожу на лице. Но мне холодно. Очень холодно. Дрожь бьёт изнутри, сотрясает, и ноги отказываются слушаться. Я не знаю, что мне делать, куда идти.

Крымский с грохотом захлопывает за собой дверцу и оказывается рядом со мной. Напротив. Близко, но бесконечно далеко.

— Артур, кто-то ещё знал мой номер телефона? — озвучиваю единственное, что крутится в моей голове уже несколько часов.

Пытаюсь найти в серых глазах ответ, но он и без этого очевиден. Слишком очевиден.

Он отрицательно качает головой, а в глазах боль плещется. Всего одно мгновение Артур позволяет видеть её в своём взгляде. Позволяет присутствовать в момент своей слабости и крушения всех бастионов. Секунда, всего секунда, и Крымский моргает, отгораживаясь от меня. Выставляя заслоны, очерчивая себя красной линией. Захлопывается, как раковина. Только внутри не жемчужина, нет. Боль.

— Пойдём.

Артур хватает меня за руку, направляется вперёд. Ему хорошо известна тут каждая мелочь, а я смотрю на его напряжённую спину, посылаю Крымскому мысленные импульсы.

Услышь меня. Успокойся. Не делай глупостей. Но с таким же успехом я могла бы попытаться остановить бульдозер голыми руками.

Мы останавливаемся на том самом месте, за которым я когда-то наблюдала в окно. Тогда Артур о чём-то напряжённо беседовал со своими парнями, а потом увидел меня. Господи, кажется, что всё это было тысячу лет назад.

Артур складывает пальцы щепотью, касается губ, на мгновение становясь расслабленным и спокойным.

Раздаётся свист, и я жмурюсь от того, насколько он громкий. Оглушающий. Артур, как герой старой сказки, и его личные сорок разбойников стекаются со всех сторон, словно бы только этого и ждали.

— Через час собрание, — объявляет Артур, а я смотрю себе под ноги. — Всем быть. Без исключения.

— В большом зале? — грубый голос откуда-то слева, а я продолжаю смотреть себе под ноги.

Кажусь себе лишней здесь, преступно лишней. Бестолковой. Но меня никто не прогоняет, и я рассматриваю пыль у носков своих летних мокасин. Ковыряю её, и невесомое рыжеватое облачко взлетает наверх. Оседает и снова взлетает.

— Нет, в третьем ангаре.

Голос Артура хриплый, сорванный, прерывающийся тяжёлым дыханием. Со всех сторон несутся удивлённые возгласы, и я вскидываю голову. Неосознанно. Вглядываюсь в толпу, люди смотрят на меня. Кто-то щурится, у кого-то похоть во взгляде, но в массе им всё равно. Или только кажется?

— В третьем ангаре? — озадаченно протягивает здоровенный детина и хрустит шеей. Разминает суставы, а на высоком лбу задумчивые морщинки.

— У меня что-то с дикцией? — рявкает Артур, и пара парней делают шаг назад.

Так и расходятся, тихо переговариваясь, а у меня ни единой подсказки, что же это такое — третий ангар. Отчего они так всполошились?

— Артур…

Он не слышит меня. Достаёт из кармана телефон, нажимает не глядя на экран и ждёт. И я вместе с ним. Чего только?

— Сашка, ты где? — почти ласково, а в глазах сталь. — Давай, друг, заканчивай там все дела и дуй на базу. Быстро. У нас собрание. Да, о пожаре речь. Нет, без тебя никак.

А положив трубку, говорит, глядя куда-то вдаль. Словно мыслями далеко-далеко витает:

— Уёбок. Какой же он уёбок. Друг, блядь.

И тут мне становится действительно не по себе.

— Артур… может быть, это не он?

Крымский вздрагивает, словно только-только вспоминает, что я рядом. Обводит меня мутным совершенно потерянным взглядом. Пустым. Сломленным. Проводит рукой по лицу, всё ещё очень бледному, улыбается. Только в этом нет ни радости, ни тепла. Лишь боль и безумие.

— Вот и узнаем, — смеётся, запрокинув голову, громко кашляет и бьёт себя кулаком в грудь. — Я бы мог тебе пообещать, что буду в порядке. И все будут в порядке. Только с предателями у меня всегда был разговор короткий. Прости, мой мир не для нежных девочек.

Ладонью он проводит по моему плечу, ловит пальцами пульс на шее, обводит скулу. Я знаю, что на нас смотрят. Крымский наверняка тоже в курсе, но ему всё равно. А мне тем более. Артур обхватывает моё лицо руками, упирается в мой лоб своим и тихо-тихо говорит:

— Надо было грохнуть Романова ещё лет двадцать назад. Уже на свободе был бы. Но тогда я не узнал бы тебя. Самый горький парадокс всей моей жизни.

Я обхватываю руками его широкое татуированное запястье, трусь о ладонь, а Артур вздыхает.

— Сегодня я отвезу тебя в аэропорт. Улетишь далеко, и всё у тебя будет хорошо. Пообещай, что будешь счастлива.

У меня покалывает в носу и пекут веки. Пытаюсь понять, не шутит ли он, но в голосе и во взгляде ни намека на юмор.

— Тебе надо уехать, улететь, быть подальше отсюда.

— Нет, ты с ума сошёл. Я не уеду!

— Тихо, тихо, — прикладывает палец к моим губам, смотрит почти ласково. Недолго, но мне хватает этого, чтобы захлебнуться.

— Артур…

— Не спорь, так надо.

— Кому это надо?!

— Тебе. Знаешь, я впервые решил подумать о ком-то, кроме себя. Не мешай быть рыцарем.

Горькая усмешка на губах, а у меня горло сводит спазмом. 152e1bc

— Улетай, птичка. Ты обязана быть счастливой. За нас обоих.

И целует меня в лоб. Почти невинно. Трепетно.

— Скоро тут будет слишком много крови.

— Ты… ты меня бросаешь?

Господи, о чём я?! У нас был просто секс и сделка! Как он может меня бросать, если ничего не обещал? Только никак иначе назвать то, что он делает сейчас, я не могу.

— Я вернусь. Всё наладится и я вернусь. За тобой.

Я киваю, а внутренний голос орёт в рупор: ложь.

Но я снова киваю.