21 глава

Артур

Хочу ли я её отпускать?

Боже упаси. Нет. Безоговорочное, бескомпромиссное. Окончательное нет. Но разве всегда существует только моё «хочу»?

Сейчас именно тот случай, когда отпустить её будет самым правильным. Верным. Безопасным. Настоящим, сука, подвигом.

Но меня от одной мысли об этом тошнит неумолимо. Хочется сложиться пополам, упереться руками в землю и выблевать нахрен все внутренности, пока не стану кем-то другим. Совсем другим. Не собой.

Меня тошнит от себя самого. От своей слабости. От невозможности что-то изменить. Это война. Жертвы и кровь. Разве Злате есть место в этом дурдоме? Только почему мне кажется, что борьба с самим собой — то, что выиграть у меня не получится? Никогда. Ни за что. Проиграю всухую.

Сотни глаз, кажется, впиваются в меня сейчас. Я знаю, что они смотрят — они всегда настороже. Я не знаю, кто из них на самом деле крыса. И пока что не хочу об этом думать. Потом.

У меня остался только час той жизни, которую я хотел бы прожить. Иллюзия бесконечного времени, которое ещё сумею, смогу прожить по-другому. Правильнее. Ярче. Счастливее.

Всего час, и я возьму от него всё, что только смогу. Всю её себе заберу. Впечатаю в себя, волью в свои вены, надышусь запахом, очищусь. Просто на минуточку поверю, что способен стать кем-то другим. Смогу измениться и всё изменить. Сделать хоть кого-то действительно счастливым.

Без тебя ей будет лучше.

Да.

Без тебя она будет счастлива.

Непременно.

Не порть её и без того сломанную жизнь, не делай её невыносимой.

Правильно. Всё правильно.

Ну что ты можешь ей дать? Бесконечные ожидания? Страх твоей смерти? Одиночество вдвоём?

Верно. Ничего. Я ничего не смогу ей дать.

— Пойдём, — выдавливаю из себя с каким-то утробным стоном, беру Злату за руки и чуть не силком волоку в тот самый домик.

Тот, в котором запер её впервые. Не знаю, каким чудом мне удаётся справиться с замком. Я держу Злату за руку крепко, она непривычно тихая прячется за моей спиной, и это тоже кажется правильным.

Настоящим.

Дверь едва не слетает с петель, я толкаю Злату в комнату. Пошатывается, но остаётся на ногах, а этот дурацкий спортивный костюм многое от меня скрывает. Непозволительно много.

— Я честное слово очень хочу быть нежным. Правда. Научи меня. Покажи как это.

Откуда во мне вообще эти слова берутся? В каком участке моего воспалённого тысячей проблем и непривычных эмоций мозга они генерируются? Не понимаю.

Злата закусывает нижнюю губу и, бог свидетель, я вижу лёгкий блеск слёз в её глазах. Смаргивает. Втягивает носом воздух — шумно, запрокинув голову назад, а рыжие волосы по плечам.

— Ты убиваешь меня, Крымский, — тихо-тихо, а глаза уже сухие. — Где ты вообще взялся на мою голову? Такой…

— Какой?

Но она не отвечает. Чёрт, было бы интересно узнать, какой я в её глазах. Но у меня не осталось на это времени. Ни секунды лишней.

— Иди ко мне, — протягиваю руку, а она почему-то кажется неподъёмной, словно вместо неё высохшая ветвь дерева. Хрустит, ломается, но тянется к свету. К рыжему огню.

Меня что-то душит, когда Злата слушается. Вскинув высоко голову, делает ко мне шаг, а я вижу её сейчас такой, какой узнал впервые: гордой, несломленной, упорной. Уверенной в каждом своём шаге, с тлеющим пожаром в голубых глазах. Она ведь совсем другая. Не такая, к каким я привык. Иная. Цельная, хоть и избитая жизнью до ссадин на душе. Идеальная.

— Давай не будем ни о чём говорить, — просит мягким шёпотом, встав на носочки, и едва касается губами выемки под ухом. — И думать ни о чём не будем.

Она осторожно касается моего заросшего подбородка пальцами. Невесомо, ласково, а у меня внутри взрывается что-то. Будто пулю в сердце выпустили. Прошили автоматной очередью грудь, искромсали меня в фарш.

Злата исследует моё лицо, ослепшая и оглохшая враз. Миллиметр за миллиметром, а я, безвольный и сдавшийся на милость победительницы, лишь способен шумно дышать. На мгновение мне кажется, что сердце сейчас пробьёт дыру в рёбрах, выскочит на пол, прямо к ногам рыжей ведьмы, трепеща, истекая чёрной вязкой кровью.

Провожу руками по её спине, впитываю тепло, мягкость. Напитываюсь энергетикой и непоколебимой верой Златы в свою правоту. В правильность своих решений. Её силой. Чёрт, я — Артур Крымский — учусь у женщины быть сильным. Стойким.

Злата касается губами нижней челюсти, трётся о колкую щетину носом, дышит жарко, прерывисто. Это убивает меня, сдирает кожу, выворачивает наизнанку. Оставляет голыми мышцы, сухожилия, белеющие в просветах кости. Тронь пальцем и нервные окончания, болевые рецепторы взвоют, и я просто рухну на пол, подбитый этими оглушительными ощущениями.

Её доверие. Бесстрашность. Вся она сводит меня с ума от корней волос до самого потаённого уголка души.

Я не понимаю, в какой момент мы остаёмся без одежды, и Злата долго смотрит на мой изрезанный живот, ведёт по тщательно заштопанному неровному краю пальцем. Он парит в воздухе, почти не касается, а кажется, что меня ножом режут. Скальпелем на живую.

Злата такая сосредоточенная сейчас, собранная в своей идее изучить каждый клочок моего несчастного тела. Зачем? Неужели помнить хочет? Вспоминать? Шевелит беззвучно губами, когда касается тонкими пальцами татуировки на левой руке. Каждый завиток, всякий изгиб очерчивает прикосновениями, пока на мне не остаётся “неизученных” мест.

Именно в этот момент, когда цепь касаний замыкается, два диких зверя налетают друг на друга, и желание быть нежным летит в преисподнюю. Каждым своим движением — лихорадочным, мощным — мы будто бы хотим вплавиться в друг друга и никак не можем решить, кто же главный в этой битве. Кто выйдет победителем? Кто побеждённым? И есть ли в этой игре вообще правила, когда быть в Злате настолько правильно и хорошо?

Её стоны, когда вдалбливаюсь в неё, словно безумец, потерявший всякую надежду ещё хоть раз быть счастливым, доводят до ручки. Ломают хрупкие стенки моего самоконтроля, разбивают их вдребезги.

— Пожалуйста, пожалуйста… ах! Артур… — моё имя влетает в меня стрелой. Так сладко. Убийственно.

Сжимаю её бедра, замираю. Оставляю на Злате метки. Пусть помнит, кто их оставил, пусть знает, что это был я. Только я один имею на это право.

Господи, как же тошно. От себя самого тошно.

Толчок, ещё один, третий, пятый, а перед глазами искры. Тянусь к расхрыстанной, красной, взмокшей Злате всем своим существом, душой тянусь. И она принимает меня всего, до последней капли.

А когда измождённая, растекается рекой по кровати, тяжело дышит и смотрит на меня туманно, напряжённо, ложусь рядом. Мне просто нужны эти несколько минут покоя. Рядом с ней. Рядом с рыжей ведьмой.

— Это конец? Крымский, это конец?

— Не знаю. Но очень надеюсь, что нет.

— Ты вернёшься?

— Постараюсь.

— Ко мне?

— К тебе.

— Лучше бы я к тебе не приходила.

— Хорошо, что пришла.

— Ты… невозможный.

— Ты невероятная.

Внутренний таймер отсчитывает последние мгновения. Сгребаю Злату в охапку, подминаю под себя, поглощаю собой. Мой телефон звонит. Чертит линию между нами. На до и после.

Саша. Это он.

Пора идти.

— Ты меня дождёшься? Я вернусь скоро. После собрания.

— У меня есть выбор?

— Он всегда есть.

— Будь осторожным.

— Ничего не могу обещать.

— Нельзя так.

— Можно. Мне всё можно.

— Я жду.

— Я вернусь. Обязательно.

— Верю.

Целую её в губы, насильно отрываю себя от неё. Не глядя на обнажённую Злату, надеваю брюки, футболку, пиджак. Мне нельзя смотреть, иначе останусь беззащитным. Уничтожат. Нельзя.

Ухожу. Делаю шаг за край, но в самый последний момент оборачиваюсь.

Она плачет, свернувшись клубочком на кровати, а я, вырвавшись из плена душного домика, резко захлопываю дверь.

Закусываю кулак. Впиваюсь в него зубами, практически дроблю ими кости.

До боли и тихого рычания. До разорванной изнутри грудной клетки.

Блядь, Крымский. В какой момент ты так втрескался в неё?