Глава 11

Как ушёл Чаян, Елица ещё долго с места двинуться не могла: такая сумятица в душе билась. И не сказать ведь, что неприятен его поцелуй был, да и он сам, а всё равно внутри так и поднималась волна негодования, намешанного едва не со страхом. И не знал он, какого усилия ей стоило замереть и просто принять — хоть на миг. А уж когда руки начал распускать — и вовсе пожалела, что кинжала того отцовского, что Леден ей вернул, при себе не оказалось. И что только вообразил себе? Что хозяин он теперь и княженку наравне с челядинкой какой под себя подмять может?

Да уж, верно, так он и думал — после того, как Зимава сама к нему на ложе пришла.

Елица прошла до окна и приоткрыла волок — заструился в горницу свежий, напоенный запахом молодой травы и реки воздух. Села на лавку возле и взглянула в темнеющее, усыпанное искрами звёзд небо. А после — во двор — и заметила, как спустился Чаян с крыльца да пошёл в сторону ристалищ, где сегодня почти целый день никого не было. Ничего, пусть разомнётся перед сном — полегчает, авось, да мысли дурные из головы выветрятся.

Скоро и она успокоилась, переоделась уже ко сну было, всё поглядывая на подаренный Вышемилой венок, что лежал на столе. Травы уже немного увяли, но до сих пор веяло от него ласковым дыханием Матери Сырой Земли, её силой. Недаром в Лельник даже туман, что встаёт поутру из низин, считается целебным, а уж роса сама — и вовсе от бесплодия женщину излечить может. Да всё равно не надо было боярышне этот венок ей дарить — зачем? Уж она замуж не собиралась ни в этом году, ни в другом. А вот самой Вышемиле он понадобился бы больше: она в самой поре была, как жениха себе выбирать. И понятно было, что из дома боярышня никаких привязанностей не привезла. Оттого всё-то её веселило и на шалости толкало. Как бы беды какой не случилось. Ведь уж и в тереме бабы шептались, что к младшему Светоярычу она вовсе не равнодушна. Да и тот её не сторонится, какой бы ледышкой ни был. Сплетничали и осуждали боярышню ещё больше, чем Зимаву.

Елица погладила тонкие упругие стебельки травы, согретые близостью разожжённых лучин, зевнула: уж измоталась сегодня. Ей, как княженке, сиречь наследнице Борилы, нынче весь день внимания было едва не больше, чем той девушке, что Лелю изображала. Когда-то и она, помнится, сидела на такой же скамье, окружённая требами. И танцевали вокруг неё девицы, кружились в хороводе, подхватывали песню. А после она сама, прячась с подругами у излучины Велечихи, произносила, вплетая в песню-заговор, имя милого. Радима. И ждала, что вот-вот её заберут уже из отчего дома туда, где ждёт другой род и жизнь другая — обязательно счастливая.

Выдернули из размышлений, пронеслись, приближаясь, за дверью торопливые шаги. Короткий стук в дверь — и едва не ворвалась внутрь Вея. Испуганная и даже встрёпанная немного как будто. Елица и о сне тут же позабыла: случилось что-то.

— Там, — наперсница задохнулась. — Там Вышемилу принесли.

— Принесли? — в груди нехорошо вздрогнуло.

Елица нашарила тут же платок, накинув на голову, обернула вокруг шеи концы и пошла вслед за Веей, которая уже снова отступила из горницы, явно потарапливая.

— Да. Без чувств она. Избитая вся. Крепко. И… — женщина замялась на миг, как будто не знала, как и сказать. — Ссильничал её кто-то.

Елица так и остановилась, повернувшись к ней — подумала даже, что ослышалась, но тупой ужас, что застыл в глазах Веи, говорил яснее слов. Словно ледяным ручьём он перетекал и в душу Елицы, да никак осознать не получалось. Как такое могло случиться? Кто мог праздник светлый девичий осквернить? Она едва не бегом ринулась в горницу Вышемилы, распахнула дверь — и челядинка, что у лавки её хлопотала, обернулась с облегчением.

— Мы Зимаве ещё не говорили, — зачем-то прошептала она.

— И правильно, — Елица подошла. — Крови много?

Закусила губу, осматривая покрытое ссадинами лицо Вышемилы — и сама увидела, что крови и правда много: едва не весь подол залит. А по тому, как пятно расплывалось в стороны, она ещё продолжала идти. Это же какое буйство вело того, кто так с ней поступил… Чтобы истерзать, словно зверь!

— Я заговорить пыталась, — пожалилась Тана. — Да у меня не получается. Сил не хватает. Потому тебя и кликнули сразу.

Елица присела перед лавкой, погладила руку девушки, обхватила пальцами, легонько пожимая. Грязь и сукровицу с ссадин уже смыли: кожа ещё была влажной. Хорошо хоть об этом позаботились. Вышемила лежала без единого движения, но дышала ровно и глубоко — и этого пока достаточно было, чтобы хоть немного успокоиться. Елица осторожно приподняла её подол.

— За лекаркой позвали?

— Побоялась я… Слухи пойдут, — мучение и сомнение так и плескались в голосе Таны. — Хоть и так пойдут, конечно. Вот же недоля какая. Уехала из дома, чтобы уберечься. А тут такое…

Челядинка вдруг села на скамью у стола и, уронив лицо в ладони, разрыдалась. То ли от испуга за боярышню, то ли за себя: ведь когда отец Вышемилы узнает, а уж тем паче — Зимава — ей не поздоровится. Вея бросилась успокаивать Тану. Но и что-то строго ей выговаривать не забывала, уж понабралась суровости от мужа своего, старшого у гридней.

— Хватит, — от твёрдого голоса Елицы женщины так и подобрались. — Лучше ещё тёплой воды мне принесите. И рушников чистых.

Тана закивала и, споро подскочив, умчалась. Вея склонилась над плечом, раздражая, словно камнем тяжёлым нависла. Елица распустила платок, отбросила в сторону, косы распутала, пуская волны волос по плечам. Сейчас ей вся сила понадобится, чтобы кровь скорее унять. А перед глазами так и норовило всё расплыться от слёз. Но Елица всё ж совладала с собой, вдохнула и выдохнула глубоко да заговорила тихо и монотонно: “Смилуйся, Макошь, матушка сыра земля. Помоги, дай силы живой. Ты, кровь, встань! Встань кольчугой сила моего слова — не пусти. День под Оком, ночь под месяцем, под закатом, под зарёй. Тут стоят мать и дочь. Лада и Леля. Помогите, принесите золотые ключи. Замкните, заприте семьдесят жил, семьдесят поджилков, семьдесят костей, семьдесят подкостков у внучки Богов Вышемилы. Будь же заговор мой крепче камня, крепче булата, крепче иглы проходящей…”

Елица повторила заговор три раза, а после ещё и последние слова его, замолчала, перестала гладить ладонь Вышемилы и поняла, что всё закончилось. Кровь унялась, прекратив забирать жизнь с собой. Вошла Тана с полным ушатом исходящей паром воды. Опустила рядом и рот ладонями прикрыла, оглядывая боярышню — будто и поверить не могла, что так быстро княженка справилась. Елица встала, тихо вздохнув, откинула ото лба влажные от испарины волосы. Тяжко оказалось. Как будто не хотела сама девушка, чтобы излечили её. Перестала сопротивляться боли и тому, как от мучений утекла часть жизни из неё.

— Дальше вы сами справитесь, — проговорила Елица сипло, словно простудилась вдруг. — Утром ещё приду.

Женщины закивали, отпуская её. Она вышла из горницы, душной, пропитанной кисловатым запахом крови. И пары шагов не успела прочь сделать, как едва не налетела на неё Зимава. Княгиня схватила за плечи, встряхнула с силой, будто Елица во всём была виновата.

— Как она?

— Теперь лучше.

— Это он сделал, — с ненавистью прошипела Зимава. — Она ж к нему ластилась… Полумертвяк этот проклятый!

И уж сразу понятно стало, о ком говорит с таким злым придыханием.

— Ты подожди Ледена винить, — Елица едва не вскрикнула, до того сильно впились пальцы княгини в плечи. — Вот Вышемила очнётся — сама всё расскажет.

Елица высвободилась резко, разозлённая грубостью мачехи. И что ж она постоянно колючая такая, словно не поделили они что? Больше ничего не сказав, Зимава скрылась в горнице — а раздражение внутри осталось. Елица, раздумывая, как могло случиться с Вышемилой такое, пошла к себе, всё крутила-вертела, кто из местных на столь страшное зверство решился. И очнулась лишь тогда, как вышла из женского терема в переход. Остановилась, обхватив себя руками. И не холодно, кажется, а всё равно озноб так и бьёт. Она повернулась было — назад идти, да всё же дошла до княжеских хором. И поднялась к горнице, в которой Леден теперь жил. А раньше — Отрад. Неправильно было это, что покои её брата чужак занимает. Как и горницу отца. Но было в этом и что-то справедливое. И невыносимо хотелось узнать, развеять призрачные сомнения, которые можно было и за вздор посчитать, да которые покоя всё ж не давали. Хоть чего проще: дождаться, как Вышемила в себя придёт?

Елица постучала в дверь, не надеясь даже, что услышит хоть какой-то ответ. Верно, княжич спит уж — ну и пусть его. Но когда она уже собралась повернуть назад, створка открылась, и в проёме показался Леден, всклокоченный и раздражённый. Видно, разбудила она его в тот миг, как он только уснул — это самое обидное. Остёрец резко одёрнул только что надетую рубаху и распахнул дверь шире.

— Еля? — сказал так просто, словно всю жизнь её так звал. — Что-то случилось?

Он выглянул над её плечом, будто ещё кого-то увидеть ожидал, и отступил, пропуская дальше. Едва не шаркая ногами от навалившегося вдруг бессилия, Елица вошла. Княжич быстро разжёг лучины — и свет их тёплый, скупой, обхватил одну половину его лица, когда к ней вновь повернулся.

— Скажи, что это не ты сделал, — Елица встала у двери, не в силах больше и двинуться. — С Вышемилой. Не ты?

Леден наморщил лоб, но остался совершенно спокойным — не так себя человек будет вести, который недавно девицу ссильничал и бросил истекать кровью на берегу. Хотя от него и тут невозмутимости можно ожидать…

— О чём ты говоришь, Еля?

— Не зови меня так! — она всё же шагнула к нему, едва удерживаясь, чтобы не ударить с досады. — Не зови… — помолчала, рассматривая его лицо, перечёркнутое тенью недоумения. — Вышемилу избили после гуляний… И…

Но не потребовалось договорить. Леден всё понял. Взял её за плечи — и отрезвляющая прохлада его коснулась кожи через рукава. Спустились его ладони вниз, задержались у локтей — вырваться бы надо, но Елица всё отодвигала этот миг.

— Значит, так ты обо мне думаешь, — он покачал головой. — Впрочем, я не удивлён даже. Мы прошлись с ней по берегу, да. Пока темнеть не начало. Я предложил в детинец вернуться, но она отказалась. Сказала, ещё погуляет с девушками. Я не стал заставлять.

— Больше ничего? — Елица всхлипнула невольно и совсем уж детским жестом провела пальцем под носом, боясь, что из него сейчас потечёт.

И зачем спрашивает? Что услышать хочет? Княжич вздохнул.

— Ну, поцеловал я её… И всё.

Как просто — “и всё”. И Чаян нынче приходил — целоваться. Как будто воды испить. А ведь, коли ты тронул уже девичье сердце, так нельзя тревожить его попусту. Потому как надежду порожнюю рождают в душе эти мелочи: взгляды, касания, ласки короткие. И так сложно после выбросить того, кто их дарил, из мыслей. Верно, холодность, что прозвучала в словах Ледена, и задела больше всего. Возможно, и Вышемилу она задевала, но та продолжала тянуться к нему, пытаться растопить лёд, с которым бороться вряд ли кто может. Сама Морана его накладывала. И предупреждала даже — не соваться.

— Ей плохо сейчас. Очень, — бесцветно проговорила Елица. — Ты утром к ней зайди. Она рада будет.

— Зайду, — пообещал Леден. — И найду тех, кто сделал это.

— Это уж ты сам ей скажешь.

Она дёрнулась из его рук, что продолжали крепко сжимать её локти. Леден удержал. На миг только. Стиснул пальцы сильнее — и сердце подпрыгнуло, замерло где-то у горла. А после княжич отпустил, позволяя уйти.

Наутро Елица проснулась такой разбитой, словно не на празднике гуляла, а пешком десяток-другой вёрст прошла. Она умылась нарочно ледяной, только из колодца, водой и оделась, торопясь и путаясь то в рукавах, то в завязках понёвы. Скоро она вошла в горницу Вышемилы и тут же натолкнулась на её взгляд, словно у собачонки побитой. Боярышня к ней навстречу подалась даже, приподнявшись на подоткнутых под спину подушках. Встрепенулась на своей лавке задремавшая, видно, Тана, села, потирая глаза.

— Ты отдыхай, — шепнула ей Елица.

И челядинка, похоже, и не сообразив толком, что к чему, послушно легла снова да тут же и засопела. Измаялась, видно, за ночь, только прикорнула. Вышемила руки навстречу Елице протянула, обняла, ткнувшись носом в плечо.

— Как это случилось? — Елица отстранилась и внимательно посмотрела лицо боярышни, всё в подсохших царапинах да припухших синяках, что ещё даже в цвет не вошли.

Вышемила поморщилась, словно зуб у неё разболелся. И видно: вспоминать не хочет, да только знать нужно всё. Иначе как сыскать тех, кто так жестоко с ней поступил? Немного поразмыслив, девушка вздохнула и снова взгляд подняла.

— Я с Леденом гуляла, — начала она шёпотом. — А после, как он ушёл, с девицами встретилась, чтобы ещё на берегу посидеть да на холме рассвет смотреть. Да они, оказывается, меня с княжичем видели. Осерчали больно, кричать начали, что я по пути Зимавы иду, под неприятеля ложусь. Да ещё и такого… Поссорились мы крепко. Я и пошла вдоль реки от них подальше. Разозлилась. Куда иду, не видела даже, — Вышемила замолчала и всхлипнула, явственно удерживая слёзы. — А там на них натолкнулась. Трое их было… Не знаю, чего в лесу рыскали… Вот и…

— Все? — просто спросила Елица, зная, что боярышня её поймёт.

Та закивала да и лицо ладонями закрыла, совсем расплакавшись.

— Я после едва до людного места доползла. Помню, нашли меня. А как в детинце оказалась — уже нет.

Елица вновь обняла её, погладила по спине, укачивая, словно дитя. Вышемила всё плакала и плакала, бормоча что-то о том, что похожи были мужики те на татей: не местные вовсе. И о том, что глаза у старшого их такие страшные были, волчьи как будто. И руки, грубые, шершавые, как неоструганные деревяшки. Замолкнув, она снова залилась слезами. Но это пусть, от этого легче становится.

Тихо постучали в дверь — и она чуть погодя открылась. Заглянул в горницу Леден, ещё не торопясь входить, словно ожидал, что его прогонят. Вышемила посмотрела на него через плечо Елицы — вздрогнула всем телом и отвернулась тут же к стене.

— Не смотри! — выкрикнула глухо, спрятав лицо в ладонях. — Уходи.

Княжич шагнул было назад, да Елица подозвала его взмахом руки. Он вздохнул, но всё же прошёл дальше. Остановился у лавки в лёгкой растерянности, окинул боярышню сочувствующим взглядом — а та лишь ещё сильнее спрятаться попыталась, заслышав его шаги.

— Я найду их, Мила, — проговорил он наконец. — Обязательно найду. Уже кметей отправил лес прочёсывать в той стороне, куда ты уходила.

— Как узнал? — немного успокоившись, поинтересовалась боярышня.

Но так пока и не повернулась.

— Подруг твоих бестолковых на рассвете с лавок поднял. Спросил.

Вышемила наконец перестала укрываться и медленно повернулась к Ледену. Тот внимательно обвёл взглядом её исцарапанное, избитое лицо и дёрнул желваками. Зашевелилась снова на лавке челядинка, села, поглядывая на всех заторможенно, словно не понимала, где оказалась.

— Спасибо, — пробормотала Вышемила, словно что-то прочла во взоре княжича.

— Если приведу их, сможешь узнать?

Девушка вдруг сникла, покосилась на Елицу: вот уж вряд ли ей хотелось снова с теми супостатами видеться. Та ободряюще сжала её плечо. Если хочет, чтобы наказаны они были, то и потерпеть придётся.

— Узнаю… Наверное.

Леден кивнул и огляделся в горнице, словно и не знал теперь, чем себя занять: уходить или оставаться ещё. И понятно стало тогда, что к боярышне он по обыкновению своему равнодушен. Только из справедливости одной и гнева найти татей хочет, наказать. А Вышемила вот того, видно, не понимала ещё. А потому смотрела на него едва не с обожанием.

Елица тихо вздохнула, собираясь уходить. А они пусть ещё поговорят о чём, если захочется. Не собиралась она в их дела вмешиваться: и Зимавы на то хватит — хоть и не рада была тому, что Вышемила не абы кого выбрала, а на Ледена взор обратила. Она встала, и оказалось, ногу-то отсидела. Взмахнула неловко рукой, не почувствовав вдруг её, да подхватил под локоть Леден. Удержал. Другая его ладонь легонько легла на талию, но тут же пропала.

Елица вырвала руку из его пальцев и, пообещав Вышемиле прийти сегодня ещё не раз, быстрым шагом ушла. Встала за дверью и приложила ладони к щекам, которые так и заполыхали почему-то. Хотя чего необычного приключилось? Вот уж свалились братья эти на большую беду всем им. Но как бы ни противилось сердце тому, что они пока здесь заправляют, а всё равно привыкалось понемногу. И даже вид их становища не больше чем в версте от города казался уже чем-то обычным.

После утренни Елица собралась уж и за дела какие взяться. Сейчас ей ради Вышемилы придётся в Велеборске остаться хоть ещё на пару дней: не сможет она спокойно уехать, не убедившись, что пошла та на поправку. Но перед тем решила хоть подышать утренней свежей прохладой да с Чаяном парой слов обмолвиться — объяснить. Его поутру можно было повстречать на дружинном поле: обычно, говорили, он вместе с воеводой Добраном выходил за кметями и их уроками наблюдать. Воины его из становища уж многие сюда перебрались. Для спокойствия.

Елица, ведя ладонью по гладким перилам, прошла по открытой части верхнего яруса, что как раз выходила на дружинные избы. Прищурилась от яркого тёплого Дажьбожьего ока, бросающее щедрые лучи в лицо. Присмотрелась, выглядывая среди множества мужских фигур — княжича. И едва не вздрогнула, как заговорил рядом с ней тихо появившийся с другой стороны Доброга.

— Утра доброго, княжна, — улыбнулся, когда она к нему повернулась.

— Доброго. Задержаться мне тут придётся. Слыхал ведь, что с Вышемилой случилось…

Воевода покривил губами недовольно.

— Конечно. И Чаян уже знает тоже. А потому уж кметям своим сказал, что отъезд ваш откладывается до твоего слова.

— Вы с ним уже не враждуете? — Елица вновь опустила взгляд во двор.

— Если ты думаешь, что этим я память отца твоего предаю, так нет. Людям надо жить спокойно. Их и так полегло за эти годы много, — Доброга сжал лежащую на перилах ладонь в кулак. — А княжичи не лютуют, как и обещали. Да и уберутся отсюда когда-то. Как отыщется Сердце. Разве не так? Так зачем я буду нарочно морду от них воротить.

— Всё верно говоришь, — Елица покивала. — И я не сержусь вовсе. Да только не знаю, когда они отсюда снимутся и вернутся к себе. Потому как Сердце пока от нас так же далеко спрятано, как и в начале было.

Она замолчала, как увидела наконец Чаяна. Тот вышел из-под навеса ристалища, закидывая на плечо рубаху. Попотел изрядно, схватившись, видно, с кем-то из дружинников. Княжич дошёл до колодца в глубине поля, зачерпнул воды — отпил немного через край, а остатки выплеснул на себя. Елица так и поёжилась. Как будто не только Леден холода не боится. Утро, конечно, тёплое, да до летнего далеко ещё. А вот вода студёная в роднике — аж зубы ломит порой.

— Коли не уберутся, — вновь заговорил Доброга, — будем помощи искать. Соседи у нас есть, да со своих застав людей соберём. Ты не тревожься. И не думай, что я ни о чём таком и не помышляю. Только княжичи нам здесь пока спокойные нужны, а не злые.

И вдруг лёгок на помине вышел во двор Леден. Встретил брата, который уже направлялся внутрь. Они о чём-то поговорили — и Чаян аж помрачнел заметно. Поднял голову и удивительно точно взглянул на Елицу: глаза его тут же улыбнулись, хоть и осталось лицо серьёзным. Она отступила в тень крыши, решив, что идти пора: как не хотелось ей со старшим Светоярычем даже рядом стоять. Особливо после того, что накануне случилось. Да и говорить с ним нужда отпала, раз он и сам обо всём догадался.

— Эй, кто смелый? — услышала она голос Ледена. — Кто против меня выйдет, порты не обмочит?

И столько в нём было злой удали, словно грызло сейчас княжича изнутри какое-то только ему ведомое раздражение. Выплеснуть захотел, груз с души сбросить. Кмети ответили ему неясным гулом, явно не стремясь с таким дюжим противником в схватку. Доброга выглянул вниз, чуть перегнувшись через перила. Хмыкнул удовлетворённо и гаркнул:

— Я выйду, княжич. Коль не сбежишь, пока спускаюсь.

— Добро, воевода, — вновь ответил ему невидимый Елице княжич. — Только меч не забудь по старости-то лет.

Парни загоготали облегчённо. Доброга фыркнул, ничуть не обидевшись на колкость. Каждому понятно, что он ещё в большой силе и годами не стар, да только позубоскалить перед поединком, оно никогда не зазорно — кровь взбодрить, злости понабраться. Воевода хлопнул ладонью по перилам.

— Всё наладится, княжна, — сказал напоследок и пошёл к лестнице.

Елица, чуть задержавшись, тоже осторожно высунула нос во двор. И до того люто захотелось посмотреть на схватку Ледена с Доброгой, что аж сердце зашлось. Княжич, пока воевода шёл к нему, снял рубаху и бросил отроку Брашко, который уже крутился здесь в предвкушении. Косые лучи вставшего над стеной светила хлынули по его спине и пепельным вихрам, падающим на могучую шею. Елица нахмурилась и, резко развернувшись, пошла прочь. Нечего праздно глазеть. Так весь день простоять можно.

Пока шла к своей горнице, приостановилась у двери Вышемилы, невольно прислушиваясь к страшному шуму внутри. Похоже, буянила Зимава: её разгневанный голос звонко разносился по опочивальне. Что-то гремело даже, стучали резкие шаги по полу. Елица вздохнула и открыла дверь.

— Я уж многое чего в жизни видела. И не тебе мне в укор ставить. Дитя я от Чаяна не получу, да, может, хоть смилостивится он. Радана вернёт. А ты с Леденом этим… — княгиня вдруг осеклась, заметив, что в горницу вошли.

Вышемила даже заулыбалась, как увидела спасительницу от гнева сестры. Видно, не первый раз Зимава её вразумить пыталась. Да всё без толку.

— Зимава права, — неожиданно для себя встала на сторону княгини Елица. — Забыть тебе надо княжича. Я с ним в дороге была. Знаю, какой он и знаю, что таит он в себе.

— Вы что, сговорились обе?! — Вышемила так и привстала, но тут же вновь опустилась на подушки, сморщившись от боли. — Уж ты, Елица… Думала, ты понимаешь…

— Я понимаю. Но лучше бы тебе оставить мысли о нём. Он уже довёл тебя до беды. Хоть и не хотел.

И вроде добра желала. Как лучше. А всё равно вышло ещё хуже, чем было. Мало того что боярышня разрыдалась до судорожных всхлипов, так ещё и Зимава обратила на Елицу подозрительный взор. С неё станется подумать, что та себе княжича присмотрела, потому и соперницу отвадить хочет.

— Ты уж не лезла бы в дела наши семейные, — процедила княгиня, словно глухой всё это время была. — Мне перед батюшкой ответ держать за то, что с ней случилось. Не тебе. И мне объяснять, как сестра моя уехала из дома девицей непорочной, а вернулась…

Она махнула рукой, и с ресниц её сорвалась прозрачная слезинка. Мазнула по щеке и растворилась маленьким пятнышком, упав на рубаху. Княгиня отвернулась, вытирая мокрую дорожку — и так жаль стало её тоже. Но она, пожалуй, права была. Не стоило в их разговор вмешиваться. Нельзя всех вокруг осчастливить и всем помочь: уж как часто она сама в том убеждалась. Как бы Зимава ни ярилась сейчас, а всё равно Вышемила сама решение примет, как ей дальше с Леденом быть. Оставалось только надеяться, что слова Елицы поселят в её душе чуть больше сомнения.

Елица вышла, даже не пытаясь никого утешить. Она снова отправилась к себе, но только вошла, только начала кудели разбирать, за какие скорей взяться нужно, как вернулась откуда-то и Вея. Следы бессонной ночи виднелись нынче и на её лице. Наставница помолчала немного, наблюдая, а после проговорила осторожно, почти шёпотом, как будто потревожить какое лихо боялась:

— Чаян в общину тебя зовёт, княжна. Говорит, гости какие-то к тебе приехали.

Елица выпрямилась откладывая кудель в сторону. Что за гости? Откуда бы им появиться — она никого не ждала и никого не звала в Велеборск. И что-то сжалось в груди от нехорошего предчувствия. Как бы Денко не решил вновь подурить. От него и такого можно было бы ожидать — чтобы за ней в столицу примчался. А значит, встретит он здесь только насмешки — теперь уж и от Чаяна да всей его дружины ближней. Словно мало уже получил за опрометчивость. Неприятной волной окатили воспоминания об ухаживаниях сына Звяничанского старосты. И слова его грубые, несправедливые.

— Кто приехал-то? — Елица невольно поправила повой и очелье с колтами.

— Да я и не знаю, — развела руками Вея. — Не успела узнать: в поварне занята была, как меня позвали. Говорят, всадники какие-то. Мужи всё. А откуда — того я не ведаю.

Что ж, идти надо — не спрячешься. Елица, всё размышляя по дороге, кто её в общине ждать может, прошла через двор. Обогрело, обласкало тут же лицо и плечи полуденное Око, ветер донёс из поварни запах печива. Заливисто прочирикала птичка в тронутых нежной листвой грушевых зарослях. И радоваться бы дыханию весны, что набрало самую большую силу, а грызло изнутри что-то.

Постояв немного перед дверью, за которой слышались разгорячённые мужские голоса, Елица вошла в общину. Тут же всё смолкло. Мужчины, как один, обратили к ней взоры. Уколол первым Чаянов, обдал холодом взгляд Ледена. Кроме княжичей, был тут и Доброга, злой, красный, что осиновый лист. А остальных мужей Елица и не знала будто бы. Только лица у них были дюже неприветливые: встреть таких где на дороге, так и забоишься, поди, кабы не ограбили. Встал один из них, до кого взгляд ещё добежать не успел — и внутри будто оборвалось что-то да к ногам ухнуло. Видела Елица его всего пару раз, да и не сказать, чтобы к душе он ей пришёлся. Стоял перед ней, широко и нагловато улыбаясь, княжич из соседних северных владений — Гроздан Мстивоич. За то время, что они не встречались, он сильно возмужал, а был ведь юнцом совсем, как Борила с отцом его уговорился о свадьбе, как выйдет срок вдовства Елицы. Мстивой, князь Зуличанский, и на такое условие согласился, пообещал сыну другую невесту и не смотреть даже. И то, что вдовица дочка Борилы — никого не тревожило.

— Здравствуй, Елица, — Гроздан даже голову склонил слегка, настолько большое почтение выказать хотел, сверкнул хитро серо-голубыми глазами. — Давно я мечтал поскорее тебя вновь увидеть. Жаль только, что повод для того случился нерадостный. А ты ведь, кажется, только краше стала.

Елица поймала хмурый взгляд Чаяна: уж на что приветлив и светел всегда, а тут и он мог соперничать с братом своим по мрачности. Словно она надежду ему какую дала, а тут — обманула.

— Здрав будь, Гроздан.

— Знакомы всё же, получается, — хмыкнул Чаян. — А я уж было взашей хотел гнать его, как самозванца какого.

— А я предупреждал. Ты говори да не заговаривайся, княжич, — Гроздан опустил на него взгляд. Подручные его, которых кметями и язык не повернулся бы назвать, тихо загомонили, поддерживая. — А то я ведь и меч достать могу. Он объясняет доходчиво и быстро.

Леден с явной угрозой шевельнулся на своём месте, поза его переменилась, отчего все воины, что окружали Зуличанского княжича, заметно напряглись. Вроде, и молчал он, и смотрел на всех по своему обыкновению спокойно, а явственно его опасались.

— На мечах разговаривать нам пока нужды нет, — поднял ладонь Чаян. Он посмотрел на Елицу и жестом предложил ей сесть подле него слева.

Она переступила с ноги на ногу, сомневаясь, что стоит занимать это место, которое говорило едва не о том, что она теперь и правда его невеста. Кашлянул воевода Доброга и отодвинулся по лавке слегка, оттеснил мужей, что рядом сидели — и Елица, явно радуясь тому, опустилась подле него. Так она покажет, что дому своему и роду верна остаётся и ничью сторону не принимает, что бы княжичи ни успели наговорить друг другу, пока её не было, да в чём убедить противника. А то, что зуличане дружбу с остёрцами ещё не завели — то и так видно.

— Так что решать будем, Чаян? — Гроздан тоже сел обратно, поглядывая на своих соратников. — Ты невесту мою неволишь, тут силой держишь да стращаешь, говорят, дюже.

— И кто ж тебе это сказал? — хмыкнул княжич.

А сам так и заиграл желваками, словно несправедливо его в чём обвинили. Хоть, если поразмыслить, то правду зуличанин сказал. Только в его устах прозвучало это гораздо зловещее, чем было на самом деле.

— Никто меня силой тут не держит, — вступилась Елица. — Видишь, не связана я. В своём городе нахожусь, на своей земле.

— И жизнью брата твоего он не помыкает, скажешь? — Гроздан прищурил плутовато один глаз.

— Договор у нас с Чаяном, это верно. Но тебе в него лезть не стоит. Так будет лучше для всех.

— Послушай княженку, — тихо посоветовал Леден, посматривая на неё с интересом, который всё чаще мелькал в его взгляде. — Примчался ты сюда рано. Поторопился. Коли я верно всё знаю, так вы и не обручены вовсе. Нельзя с вдовицей обручиться, пока срок вдовства не истёк.

— Наши отцы обо всём ясно уговорились, — чуть резковато пояснил Гроздан. — И Елица то слышала сама и своими глазами видела.

— Так что же ты припёрся? — всё больше ярясь, процедил Чаян.

Вот же пробрало его как. Удивительно даже. Елица перехватила взгляд княжича — и он улыбнулся тепло только ей одной. И мысль мелькнула вдруг, что глотку Гроздану вырвет, а её не отдаст. Вмиг разлился по лицу жар, и мелкие пряди вокруг шеи намокли от ясного осознания, что Светоярыч старший уж, похоже, и правда её присвоил, разрешения на то не спросив.

— Забрать её хочу. Пусть живёт там, где ей безопаснее будет, — зуличанин и бровью не повёл от его грозного вида.

Сам он, похоже, и сам был не трусливого десятка. А уж головорезы его и вовсе начали хищно усмехаться, словно почуяли назревающую схватку. Бывало в этой общине всякое: и кричали так, что стены тряслись, и бороды друг другу драли порой. А вот крови ещё не проливалось.

— А это пусть Елица сама решит, — неожиданно предложил Чаян.

И вновь взглянул на неё — теперь уж испытующе и даже хитровато. Словно проверить хотел, не пожелает ли она жизнь брата и свободу земель своих променять на собственное спокойствие. И зазвенела где-то в далёком уголке разума малодушная мысль принять спешное предложение Гроздана, а то и помощи попросить, чтобы остёрцев прогнал. Но и знала она о Зуличанском княжестве немало: много лет они бок о бок живут. Земли у них не обширные, с севера их тоже подтачивают другие соседи, которые угодья свои чужакам, пришедшим с востока, отдавать не хотят. Ратей великих у Мстивоя никогда не водилось. И толкать их на сечу, на то, чтобы кровь свою проливать, она не имела права. Да и не хотела, признаться. Не хотела стать чем-то обязанной Гроздану, который смотрел на неё сейчас, как хорёк на несушку.

— И что же ты, княжич, не станешь противиться, коли Елица со мной уехать пожелает? — показалось, не поверил словам Чаяна зуличанин.

— Не стану, — беспечно бросил тот.

Леден только покосился на него так, будто посчитал, что брат его враз умом тронулся. Доброга тихо крякнул, изрядно ошарашенный, и Елицу под столом ногой толканул: мол, глянь, что творит. И в груди всё скрутилось колючим жгутом: ничего доброго не выйдет, если поддастся она на показную доброту и уступчивость остёрского княжича. Вон как глаза его посверкивают, словно кинжалы холодные, хоть губы и растянуты в улыбке.

— Позволь с тобой, Чаян парой слов с глазу на глаз перемолвиться, — Елица встала и кивнула всем мужам, которые недовольно забурчали. — Прогуляемся во дворе. А ты, Леден, пока прикажи стол гостям в гриднице накрыть. Они небось с дороги устали. А там всё решим. Мне подумать надо.

Тот брови свёл, явно не понимая, к чему сейчас эти уловки. Зачем она время тянет, но только согласно наклонил голову в ответ. Чаян поднялся тоже и, одёрнув рубаху, пошёл вслед за ней прочь из общины. Теребя лунницу, что висела на бусах, Елица вышла на тропинку и приостановилась, дожидаясь его. Княжич поравнялся с ней — и вместе они укрылись в прозрачной зеленоватой тени расцветающего едва не на глазах сада.

— И что же ты, отпустил бы меня разве? — Елица покосилась на Чаяна, который не спешил говорить первым.

— Нет, конечно, — он хмыкнул. — Только я думал, что ты и сама понимаешь, что не из большой любви он сюда приехал. Лодьи вон по реке прогнал, чтобы побыстрей.

— Понимаю. Был бы жив Отрад, он и не сунулся бы сюда.

— А сейчас ты — наследница. Была невеста желанная, а теперь и вовсе хоть с руками отрывай.

Чаян вдруг остановился под раскидистой старой яблоней, которая развернула в стороны свои густые ветви едва не на три сажени, тесня в стороны младших подруг. Елица повернулась к нему, оглядела лицо его серьёзное и озабоченное как будто.

— А ты разве?.. — хотела было укорить его, да передумала.

Мыслей княжича она доподлинно не знала, а обижать неосторожно не хотела.

— У нас договор. Я сказал, что мы уйдём отсюда, как только Сердце сыщется. И слово своё я держать намерен, если о другом не попросишь.

— Попрошу? — Елица покачала головой, невольно улыбаясь. — Чтобы остался?

— Да.

Чаян шагнул к ней, мягко обхватил пальцами подбородок, скользнул ладонью под повой, к шее. Елица остановила его руку, отвернулась, когда он лицо приблизил, опаляя нетерпеливым сбитым дыханием губы.

— Ты получил свой подарок намедни, — постаралась сказать она как можно твёрже. — Другого у меня не припасено.

Чаян провёл большим пальцем по её скуле, не торопясь отстраняться. Она и смотреть на него не хотела: взглянешь — и утянет снова в свой омут, где уж Зимава давно оказалась. Ох уж эти братья Светоярычи: один всем вокруг мил быть хочет — и противиться его чарам трудно. А второй — никому — да от этого не легче.

— Что ж ты делаешь со мной, Елица… — он всё же отступил. Она спешно поправила сбившийся повой. — Уезжай в Звяницу завтра. С утра. Я кметей предупрежу, чтобы сбирались. Вышемила и без тебя уже поправится. А тут я всё с Грозданом твоим решу. Потерпит.