Глава 10

Всё чаще приходили тревожные вести с восточных границ княжества о нападениях косляков. Сошёл снег, выгнали они свои стада на бескрайние луга и отправили воинов поживиться к соседям после зимы. Но думалось Чаяну, что не только зерно заставляло их поторопиться с налётами. Прослышали о том, что князя Борилы, который земли свои от них справно берёг, не стало. А на его место пришёл неведомо кто и зачем — неизвестно. Они опасались вступать в схватки с дружинами на заставах и успевали удрать до того, как на помощь людям приходили воины из детинцев. Но то, что они начали щупать приграничные земли гораздо смелее, было недобрым знаком.

И Чаян понимал: коль скоро он нарёк себя хозяином Велеборска, занял княжеский стол, мечом, словом ли — то и ему теперь княжество хранить от разорения, пока Сердце не отыщется. Иначе будет он смотреться не лучше, чем получилось бы, возьмись его собственные ратники бесчинствовать во всех окрестных землях.

Поэтому-то и решил он встретиться нынче с воеводой своим, Буяром: тот и совет дельный даст, да и решать без него что-то негоже совсем.

— Что скажешь, Буяр? Надо бы людям помочь, припугнуть косляков, — он разгладил ладонями лежащую перед ним карту Велеборского княжества.

Раскинулись по ней ленты самых крупных рек с горошинами городов вдоль самого удобного пути с севера на юго-восток. Россыпью коротких чёрточек стелились болота, пятнами — самые большие озёра. Но не так много, как было их вкруг Остёрска. На миг кольнуло где-то в груди от тоски. Как бы ни было тяжело жить там, а всё равно нет ничего милее родных мест.

Воевода задумчиво провёл пальцами по неровной линии границы с косляками, за которой не было ничего, кроме обрывка Велечихи, что изгибала своё русло, убегая на неприятельскую сторону.

— Начнём войско от стен Велеборска отводить — надолго его удержишь? — с сомнением проговорил он. — Говаривал я с Доброгой. Чую, только и ждёт он, что ты хватку ослабишь. А пока Леден не вернулся…

— Зимава не позволит Доброге глупить.

Треснул громко факел в держателе неподалёку, будто сломалось что-то. Провели мимо входа в шатёр лошадь.

— Зимава — баба! — рыкнул Буяр. — За дитя своё печётся, это верно. Но власти она почти никакой не имеет. Она город сдала. И ноги перед тобой раздвинула. Разве теперь ей станет воевода доверять?

Он кивнул отроку, что поставил перед ними с Чаяном на стол кувшин только подогретого на огне сбитня и две деревянные кружки. Парень лишь мельком глянул на карту и тут же вышел наружу. Перебросился парой слов с гриднем, что стоял у полога — да и скрылся где-то в недрах шумного становища.

— Всё-то ты знаешь, — Чаян хмыкнул.

— Кто ж о том не знает, — покачал головой боярин. — Весть та быстро по городу разнеслась. И до нас долетела. Хвалить не стану. В незнакомый омут ты сунулся.

— Все эти омуты одинаковы, — Чаян хлопнул ладонью по карте. — Да только за княжество я теперь отвечаю. Не стану косляков гнать — меня скорее отсюда прогонят.

— Тоже верно, — глубокая складка прорезалась между бровей воеводы.

Они помолчали ещё, думая о своём и об одном и том же. Буяр даже обошёл шатёр, сложив за спиной толстые, что брёвна, руки, постоял у очага, который шаял едва-едва, уже почти не давая тепла. И Чаян понимал его сомнения. Столько сил и жизней положено было на то, чтобы через всё, посчитай, княжество до самого Велеборска дойти. И столько сил теперь нужно, чтобы удержать его, пока не пообвыкнутся люди и не поймут, что молодой правитель ничуть не хуже того, что был. Пусть и на время.

— Косляки большим войском пока не нападают, — снова заговорил Чаян. — Значит, и нам много людей не надо, чтобы от них отбиваться. Отправим подмогу в города. Косляки прознают — может, побоятся лезть на рожон.

Буяр остановился и взглянул на него через плечо.

— И всё же. Чего ты хочешь, Чаян? — он повернулся совсем. — Разве князем здесь стать? Ты наследник Светояра. И его место займёшь. Кажется, ты с княженкой уговорился о том, что земли отца её оставишь, когда она Сердце тебе вернёт.

— Уговорился, — кивнул тот. — Но что-то меняется, Буяр… Может, по-другому всё обернётся.

Боярин подошёл, пристально вглядываясь в его лицо. Знал он Чаяна давно, с самой юности, когда ещё в старшую дружину Светояра только-только сотником перебрался. И сам, бывало, наказывал за проступки тяжёлой рукой. И вот сейчас проступила в его взоре знакомая подозрительность.

— Не говори мне только, что на княженку глаз положил, — прищурился и возвёл очи горе, когда Чаян промолчал в ответ. — Да она ж вас с Леденом терпеть обоих не может. Видел я, как смотрит и губы поджимает. А ты пока руку ей под подол будешь силиться засунуть, так мы тут завязнем ещё до зимы.

— Вот потому я не хочу ей быть врагом. Присмотреться хочу.

— И всё же от баб беды одни, — Буяр фыркнул.

— А то, я смотрю, ты женат уж дюжину лет как, — Чаян примирительно улыбнулся.

Ворчит воевода больше для порядка. Но и сам он понимает, что так или иначе, а князю бездетному, без жены, нигде власть не удержать. Чем Елица не годится в супруги? Красива — взгляд не оторвёшь, умна и рассудительна. Уж точно лучше её не сыщешь. И опять же сон этот…

— Коли начинает в дела вмешиваться то, что между ног у мужиков, не выйдет ничего хорошего, — махнул рукой боярин. — А жена моя княжной не была никогда. И я на её дом не нападал.

— Прав ты, Буяр. Во всём прав. Но и я уж не отрок, — Чаян свернул карту и отложил в сторону. — Поговорить надо с Доброгой. Пусть тоже людьми делится. Вместе мы косляков быстро отвадим.

На том и порешили. Скоро встретились воеводы в остёрском становище. Говорили много, выпили не один кувшин мёда, как рассказывали кмети. Воины опасались, что не случится между Буяром и Доброгой согласия, каждый начнёт одеяло на свою сторону тянуть, торговаться. Но те всё ж договорились, и скоро выехал на юго-восток княжества первый собранный ими отряд воинов. Направились они к Ждиличу — городку, где любили порой торговать люди из граничного на севере княжества.

Не успел очередной дождь смыть следы кметей, что отбыли в Ждилич, как поутру застав Чаяна за уроком тела на ристалище, прибежал отрок здешний — их имена ещё запомнились не все. Он постоял почтительно в стороне, дожидаясь, пока княжич закончит очередную цепь движений и выпадов и повернётся к нему.

— Там Леден Светоярыч приехал. С княжной Елицей, — сразу доложил отрок.

И до того захотелось отвесить ему, бестолковому, подзатыльник, что аж ладонь заломило.

— Ты бы ещё до вечера подождал, чтобы мне сказать, — Чаян покачал головой и быстро пошёл за отроком, что, виновато пригнув голову, едва не бегом бросился к главным воротам.

Ещё до того, как вывернуть из-за угла терема, Чаян запахнул свиту, подпоясался, накинул плащ на одно плечо и расчесал пальцами чуть отсыревшие от тумана волосы — и, верно, почти как правитель стал выглядеть, словно и не потел только что на поле. От чего-то Елицу не хотелось встречать совсем уж в небрежном виде.

Она как раз спешивалась, опираясь на плечо Ледена: надо же, как уезжала, и смотреть в его сторону не хотела. А тут как будто связало их что-то, заставило её не принять, но хотя бы немного смириться с тем, что он рядом. Чаян встретился с ней взглядом — и на губы сама собой наползла улыбка, хоть Елица и смотрела устало и рассеянно. Надо бы дать ей отдохнуть, да и брату тоже, но острое нетерпение тут же разрослось внутри, заставляя ускорить шаг — стоило только вспомнить, что они должны были привезти.

Но на лице Ледена было только разочарование, что пробивалось даже сквозь обычную его отстранённость и невозмутимость. И спрашивать не нужно — и так понятно, что вернулись они ни с чем. Но Чаян всё же не стал допытываться с порога: тёмные круги под глазами измотанной дорогой княжны и бледная кожа яснее любых слов говорили о том, что сейчас её просто необходимо оставить в покое хоть ненадолго.

— Мы не нашли Сердце, — Леден качнул головой после короткого приветствия.

Елица, что-то сказав подоспевшей челядинке, подошла — и взгляд снова уловил короткое прикосновение младшего к её локтю.

— Я уж вижу, — буркнул Чаян. — У нас тут тоже вести нерадостные. А это кто?

Он только заметил, что вернулся его отряд очень разбухшим. Сгружали с лишних телег вещи отроки и незнакомые вовсе кмети. И у нарядной, явно боярской повозки стояла девушка лет семнадцати и осматривалась растерянно, словно терем княжеский видела первый раз.

— То сестра Зимавы — Вышемила, — Елица коротко обернулась на неё. — Спасаться сюда приехала от косляков. Слыхали вы Велеборске, что они снова буянить начали?

Чаян, не переставая разглядывать боярышню, кивнул.

— Слыхал, а как же. Мы с воеводами даже кметей отправили к границам. Поусмирить их немного.

Княжна вскинула брови удивлённо, словно и думать не думала, что он станет за эти земли заступаться. А он всё ждал, что хоть спасибо скажет, но нет — смолчала. Леден одобрительно хлопнул его по плечу и отправился в терем, скользнув ладонью по предплечью Елицы. И то ли померещилось в слишком сильной подозрительности, то ли и правда так было — а напоследок княженка коснулась кончиков его пальцев своими, тонкими, чуть озябшими с дороги.

Боярышня слегка испуганно глянула в их сторону, а после в спину Ледена уставилась, шаг сделала даже за ним, но передумала как будто. И тут выскочила на крыльцо сама Зимава, едва не столкнулась с братом в дверях — отпрыгнула от него, словно от прокажённого — и к сестре кинулась. Они обнялись, едва не расплакавшись. Княгиня что-то строго выговорила Вышемиле, а та лишь голову опустила, как будто оправдываясь.

— Пойдём, провожу тебя малость, Елица, — Чаян улыбнулся княжне.

Та не стала противиться — отвела от него внимательный взор и пошла по тропинке, где скрылись уже челядинки, к женскому терему. Он последовал за ней, невольно любуясь плавной походкой и стройной её невысокой фигуркой. Отчего-то вспомнился тот вечер, как встретил он её недалеко от бани в сумерках — и захотелось вдруг увидеть снова её густые волосы, что даже во мраке явственно мёдом отливали. Пройтись по ним гребнем, пропуская сквозь пальцы… Ещё сильнее будоража, поднимая внутри чувства, словно вихрь песка со дна, обхватил со всех сторон старый сад. Много раз за нынешний день Чаян проходил по нему, да только сейчас по-особенному всё стало. Остро, что аж нос щекотало, пахло здесь набухшими маслянистыми почками, готовыми выпустить молодую листву на свет Дажьбожьего ока, под его ласковую ладонь. И ясно так представилось, как и раньше гуляла по этим дорожкам Елица, будучи ещё юной невестой: до того ладно она смотрелась здесь, словно обнимали её старые яблони, как родную. Чаян моргнул, сбрасывая наваждение — соскучился по ней никак? Давно такого с ним не случалось, чтобы к девице, с которой и пары дней под одной крышей не провёл, так прикипеть.

— И что же, княжна, — спросил он больше для того, чтобы вымести из головы беспокойные мысли, — Ничего вы больше не прознали про Сердце? Снова не знаешь, где искать его теперь?

Елица обернулась, слегка отодвинув платок от щеки, окинула его пытливым взглядом. И снова нахлынуло чувство, будто изучает его, присматривается, решая, как вести себя с ним дальше. От этого и тревожно становилось, и радостно: всё ж не сторонится совсем, не шарахается, как Зимава от Ледена, которого с первого дня невзлюбила.

— Нашли кое-что. Но пока ответов это не прибавило, — она снова отвернулась. — Волхва хочу увидеть. Соловья.

Чаян покивал, услышав знакомое имя здешнего жреца и ведуна. Видел он его всего один раз — да и то издалека, в посаде. Воевода Доброга указал на него и сказал, кто такой. Да пока надобности не случилось его в детинец призывать, хоть и говорили, что на здешнем святилище он самые большие обряды и требы всегда справлял.

— Позовём, коли надо.

Елица остановилась перед крыльцом женского терема. Доносились сюда голоса челядинок из приоткрытого окна в её горнице, где-то слышались шаги — того и гляди какая баба выйдет из-за угла. А пока — никого. Княжна посмотрела на него вопросительно: верно, ждала, что ещё скажет. А он, странное дело, не находил слов, чтобы удержать её здесь ещё на мгновение, хоть и хотел невыносимо.

— Ты отправь кого к Соловью. Пусть завтра поутру приходит. Не вечером. Нехорошо без Дажьбожьего ока такие дела решать.

— Отправлю.

Она кивнула серьёзно и, чуть подобрав подол, начала по лестнице подниматься. Взглянула ещё раз сверху, нахмурив брови — отчего мелькнула между ними едва заметная морщинка. Чаян схватился было за перила — за ней пойти, но так и остался стоять на месте, глядя, как покачиваются под поневой её бёдра и как мелькают аккуратные ступни в мягких сапожках из-под подола при каждом шаге.

— Я рад тебя видеть, Елица, — успел сказать он прежде чем княжна скрылась в тереме.

И едва по лбу себя ладонью не хлопнул — ну чисто мальчишка! Никогда он на слова не скупился, а тут от вида её порой забывал все до единого. А те, что приходили — всё были какими-то глупыми.

Продолжая вздыхать над тем, какой он остолоп, Чаян вернулся в свои — а когда-то княжьи — покои. И едва не споткнулся о порожек, увидев там Зимаву. Да что ж привело её сюда в такой час? Коль хотелось ласки, так и до вечера подождать можно было, хоть слишком часто и негоже с ней видеться.

Княгиня, видно, только пришла: ещё и присесть никуда не успела.

— Здрав будь, Чаян, — улыбнулась скупо — и сразу понятно стало: не миловаться пришла, похоже. — Не здоровались сегодня ещё.

— Здравствуй, Зимава.

Он прошёл дальше и взял со стола кружку, в которую княгиня только что налила свежего ржаного кваса. Мелькнула даже мысль: а вдруг отравит? Но Чаян отпил, радуясь, тому, как прохладная кисловатая влага омывает пересохшее после встречи с Елицей горло — и жестом предложил женщине испить тоже. Она плеснула и себе в кружку.

— Брата своего уйми, будь добр, — сказала совсем уж нелепое и непонятное.

Чаян распоясался и сбросил с плеч свиту, заметив, как жадно скользнула по нему взглядом княгиня.

— А что с Леденом? Он же тихий, что избушка в глуши лесной.

Зимава фыркнула, расслышав насмешку в его словах. Подошла со спины ближе, положила ладони на плечи, мягко разминая, словно устал он, хоть ещё и не успел. Но её забота оказалась приятной: Чаян даже голову запрокинул слегка, ощущая, как лёгкое покалывание разносится по телу.

— А то, что Вышемила покой теряет рядом с ним. Только ведь встретились…

— Так, может, это тебе сестрицу свою унять надо? — он глянул искоса.

Губы Зимавы сжались в жёсткую линию. Она слишком сильно надавила пальцами на мышцу рядом с шеей — и так точно попала, что Чаян аж зашипел от острой боли. Неожиданно.

— Вышемила юная совсем! — Зимава склонилась к его уху. — А он… Сам знаешь, что дурит головы девицам видом своим загадочным.

— Не знаю. Я же не девица.

— Коли не хотел бы он, так и у неё надежд в душе не зародилось бы! — в голосе княгини вдруг послышались слёзы. — Все уши о нём мне уже прожужжала. Только через порог ступила.

И правда ведь, похоже, за сестру она испугалась. А ведь Чаян тоже не слепой: сразу заметил тягучий взгляд, каким боярышня Ледена провожала. Много ли молодой девице надо, чтобы сердце разгорелось? Слово ласковое, внимание ненароком и терпение выслушать болтовню.

— Да как же я его уйму, Зимава? — Чаян повернулся к княгине. — Не маленький ведь он. А я ему не отец. Брат только. Равный.

— Скажи ему, чтобы и в сторону её не смотрел! — в глазах княгини блеснул злой огонёк. — От беды она хотела спастись — и потому сюда приехала. Да только как бы в большую беду не угодила.

— Как ты?

Чаян улыбнулся. Мягко коснулся её щеки ладонью и провёл большим пальцем по плавной линии губ. И зачем так делает? Зачем душу ей бередит — и сам толком не знал.

— Как я, — согласилась Зимава. — Но я женщина. Замужем была. Мужа потеряла. Я понимаю больше, чем Вышемила.

Она слегка подтолкнула его в грудь, заставляя сделать шаг назад. Он сел на застеленную лавку, а княгиня, приподняв подол, стянула исподнее и опустилась на его колени верхом. Прижалась к губам его своими, провела ладонью по животу а дальше, задрав край рубахи — скользнула под гашник. Чаян втянул воздух сквозь зубы, ощутив требовательные ласки её тонких пальцев.

Как с некоторыми женщинами легко порой. И как сложно — коли с другой стороны взглянуть.

— Хорошо, я скажу ему, — между поцелуями проговорил он. — Но решать всё равно они вдвоём будут.

— Спасибо, — шепнула Зимава.

Чаян стащил с её головы повой, сдёрнул ленты с кос — и запустил пальцы в мягкие волосы, расплетая шёлковые пряди. Зимава приподнялась и приняла его в себя, тихо вздохнув — а дальше уж всё забылось хотя бы на то время, что они были вместе в этой пустой и чужой хоромине.

После, как Зимава ушла, он отправил отрока к волхву Соловью — с вежливой просьбой прийти наутро в детинец для дела очень важного. Тот вернулся скоро, передав, что старец согласен. А на другой день, как разлился бледный рассвет по небу, в гридницу пришёл другой парень и доложил, что Соловей уже здесь: явился как только открылись ворота. Чаян быстро закончил утренню, которую так и проводил каждый день: не отдельно в трапезной, а вместе с воинами — и поспешил в общину.

Волхв сидел на лавке, оперевшись спиной о стену, а как вошёл княжич — лишь голову слегка повернул и сжал сухими, словно сучья, пальцами отполированный множеством прикосновений посох. На старчески сморщенном лице его, почти невидном под богатыми усами и бородой, сияли, словно осколки неба, удивительно молодые глаза.

— Здрав будь, Соловей, — оказывая почтение старшему, первым заговорил Чаян.

Волхв пожевал губами, словно раздумывал ещё, стоит ли отвечать: вот же, жил и не знал, что здешний жрец отнесётся к нему с такой неприязнью. И так на улицах Велеборска через один все взгляды — враждебные, хоть люди и помалкивают пока.

— Здрав будь, княжич, — всё же пробурчал Соловей.

Глянул Чаяну за спину и улыбнулся вдруг, сразу помолодев на десяток-другой лет. Тот обернулся, проследив за его взглядом: в общину вошла Елица, отдохнувшая, посвежевшая после долгой дороги — что кувшинка белая в озере. Одно только омрачило невольно её появление: то, что следом, как привязанный к ней, вошёл Леден. Словно они договорились где встретиться и вместе сюда дошли. Метнулся в груди сухой комок горячей ревности — хоть и негоже это, на брата обиду держать за то, что они с княженкой за время пути, может, и сблизились как-то. Сам его с ней отправил — расхлёбывай теперь, не поперхнись.

Как все расселись за столом, Елица вынула из кошеля, что висел на её поясе, три округлых палочки и протянула на раскрытой ладони волхву. Тот посмотрел на неё пока непонимающе и взял их — разглядеть поближе. Чаян же заметил, что на них будто лики вырезаны.

— Их мы нашли на старом святилище Велеса, что недалеко от Радоги, — пояснила княженка, пока Соловей вертел колышки в руках. — Никто из местных волхвов не смог нам сказать, откуда они там появились. Но один вспомнил, что видел такие же на одном из святилищ, да где — не разумел: много лет прошло.

Чаян тихо вздохнул от накатившего облегчения: не совсем с пустыми руками приехали, хоть за что-то да можно было зацепиться

— Я на таких не бывал, — тут же разрушил все чаяния Соловей.

Он вернул колышки Елице — она лишь растерянно посмотрела на них, как будто не зная, куда теперь деть. Леден, что сидел рядом, только ладонь на столе в кулак сжал, пока смолчав. Но, видно, и у него терпение уже поступило к исходу.

— Так что же делать? — голос Елицы дрогнул.

— Идолки эти явно с женского капища — тут верно всё. И так, такими чертами вырезали их всегда ближе к косляцким землям, на востоке. Туда люди шли от моря, принесли с собой память о том, как пращуры их идолов резали. Там бы кого спросить.

— На востоке сейчас опасно, — буркнул Леден и на княженку покосился, словно и правда встревожился.

Надо бы расспросить его, как путь их прошёл да что они там, кроме старых капищ, видали. Просто ради спокойствия собственного. Елица поймала взгляд младшего, удержала, как будто мыслями они какими обменялись.

— У Сновиды узнать можно, — проговорила неуверенно. — Она точно должна была на то капище хоть раз сходить. С тех краёв родом.

— Вот же, — усмехнулся Леден, — зря я тебя оттуда увёз.

Елица потупилась коротко, как будто слова его чем-то её смутили.

— Всё возвращается туда, откуда началось, — Чаян перевёл взгляд с неё на брата, хоть и хотелось дальше на княженку смотреть. — Только в путь я тебя, Леден, снова не пущу. Пусть теперь из кметей кто едет. Сотника дам, если надо. А ты мне здесь понадобишься. К тому же Елица сразу не поедет. Пусть отдохнёт немного, а то вон похудела уже. Да и Лельник на носу — женщинам и девицам радость.

— А то ты знаешь, похудела я или нет, — покачала головой Елица — даже не улыбнулась. — Но ты прав. В дорогу я тут же не брошусь. Лельник встречу.

На том и решили, отпустили Соловья, а после полудня, оставив вместо себя Ледена, Чаян в становище остёрское наведался: самолично назначить тех кметей, что отправятся вместе с Елицей в Звяницу, к волхве. Не хотелось её от себя теперь отпускать: оно спокойнее, когда рядом, на глазах. Когда можно встретиться где во дворе или в трапезной, если выйти пожелает. И хоть с Леденом было бы отправить её надёжнее, да не доверял Чаян ему больше: не нравились те взгляды, как будто не такие холодные, как раньше, что братец на княженку бросал. И то, как она едва не румянилась, перехватывая их. Можно ведь мужей разумных ей в сопровождение дать — и выйдет ничем не хуже, если рассудить.

На удивление, нашлись среди кметей те, кто сам вызвался с Елицей ехать. Оказались то десятник, что уже бывал с ней в дороге — Стоян, и друг его верный — не разлей вода — Истр. Что ж, так, верно, и хорошо, княженка их уже знала, а потому спокойнее ей рядом с ними будет. Ещё нескольких он отобрал уже вместе с десятником. Буяр поворчал малость, что снова людей куда-то отправлять нужно, да недолго. Что им? Всё равно без дела под стенами сидят, кабы скоро с ума сходить не начали да дурить. Долго войско без битв держать — опасно, да и землям здешним разорение лишнее. Но пока приходилось удерживать хватку крепкой. Хоть воевода Доброга уже, кажется, смирялся с чужаками да порой приходилось слышать, как кмети передают друг другу его слова о том, что княжичи, хоть и с мечом сюда пришли, а ведут себя вполне разумно. И это радовало душу. До того, что при мысли о том, как отсюда уезжать рано и или поздно придётся, становилось тяжко.

Пока суд да дело, вернулся Чаян в детинец лишь к вечеру и не заметил даже, как темнеть начало. Голова гудела от разговоров с воеводой и кметями, от забот таких, будто он и правда уже князем здесь стал — и все к нему обращаются, потому как больше не к кому. Пошёл он от восточной башни к княжескому терему, думая не покидать уж больше сегодня хором — и увидел в глубине сада как будто прогуливается кто. Ещё пара шагов — и узнал в фигурах, высокой, мужской, и хрупкой рядом — девичьей — Ледена и Вышемилу. Брат шёл по тропке, заложив руки за спину, и будто бы внимательно слушал, что девушка ему говорит. Да только по взгляду его было видно, что о своём думает. А боярышня так и косилась на него, стесняясь повернуть голову и посмотреть открыто. Чаян вздохнул, вспомнив о своём обещании Зимаве — и до того муторно стало на душе: чего он будет в дела младшего лезть? Ну, хочется ему с девицей этой прогуливаться — так и пусть.

Он нарочно свернул в сторону — обойти их, пока не заметили — и увидеть успел, как Вышемила обеими руками Ледена за локоть обхватила. И, признаться, даже жаль её стало: вряд ли ей, какой бы пригожей она ни была, удастся сердце братца растопить. За много лет это ещё никому не удалось, хоть и бывали среди его случайных и не очень подруг красавицы знатные.

Скоро миновал Навий день, отгорели костры вдоль цепи курганов подле Велеборска, где покоились многие славные воины. И на отдельном — где лежали только князь Борила вместе с сыном. Елицы в тот день в детинце и не было, посчитай: всё время там провела. После вызванная к Чаяну челядинка — Мира, кажется — рассказала, что плакала княженка много, хоть и пыталась то скрыть. Зимава тоже к мужу почившему ходила, да вернулась гораздо скорей. Хотела было прийти, но отговориться пришлось, хоть, верно, это княгиню и обидело. Да только дел было в этот день много и все нерадостные: и с других восточных концов княжества снова пришли вести о коротких, будто тычки под рёбра, нападениях косляков. Словно смыкали они помалу горячую дугу вкруг тех весей и городов. Пока что на заставах отбивались, но уже с одной, что лежала южнее всего, попросили подмоги, потому как степняков напало в последний раз дюже много — едва прогнали.

А потому пришлось до вечера засесть в общине вместе с Леденом и воеводами: велеборским и остёрским. И первый раз как будто они были единым целым, людьми, которым делить нечего — только защищать осталось. Нашли они согласие и решение того, как поступить лучше.

А уже на другой день грянул Лельник, к которому женщины и девушки готовились всю последнюю седмицу, сбивались кучками, шепчась о том, какого парня хотят в этот день к себе привлечь, заканчивали спешно вышивку новых рубах, которыми красоваться будут в хороводах. До ночи шумели бабы в поварне, раскрашивая писанки, которыми будут одаривать родичей и друзей — да и просто встреченных на гулянии людей. Вот и Чаян, проснувшись, обнаружил у себя на столе в горнице небольшую плетёную корзинку с ярко раскрашенными яйцами. Чья-то заботливая и умелая рука украсила их птичками и знаками засеянного поля. Чаян, натянув рубаху, взял одно и повертел перед глазами, рассматривая и гадая, кто же так о нём позаботился. Вошёл отрок Радай с ушатом прохладной воды.

— Ты принёс? — бросил Чаян, едва на него взглянув.

Парень кивнул, громыхнув посудиной о лавку.

— Княгиня тебе передала. Хотела разбудить, да я сказал, что лёг ты вчера совсем поздно — и она не стала беспокоить.

Конечно, кто же ещё мог. Не Елица же, в самом-то деле. В груди обжигающим вихрем пронеслось разочарование: не слишком-то он верил в то, что княженка вдруг решит писанками его одарить. Она и в сторону его смотрит через раз. Но отчего-то всё равно хотелось, чтобы этот подарок от неё был.

В гриднице нынче было особенно шумно: собирались парни на гуляния, что разразятся нынче на недалёком от Велеборска холме средь светлого, как будто нарочно для празднеств выросшего березняка. Предвкушали они встречи с хорошенькими девицами, а то и мечтали половить их у реки да на тенистых лесных тропинках — а там и на поцелуй уговорить можно. Гомонили страшно, говорили наперебой и хохотали так, что в голове звенело, словно по горшку изнутри ложкой бьют. Чаян отлынивать тоже не собирался, хоть среди всех девушек и женщин, что сегодня, словно яркие грибы-лисички, рассыпятся среди берёз, волновала и влекла только одна. Та, которая на гулянии и появится лишь потому, что весь Лельник дома просидеть — едва не позор. А уж ухаживания принять — того и вовсе случиться не может.

Леден тоже принарядился по случаю. И, думается, понятно было каждому, почему он вообще на праздник собрался: не зря его Вышемила ласково на что-то уговаривала пару дней назад. Брат о том ничего Чаяну не рассказывал: да они о девицах вообще редко когда говорили. Не любил он душу раскрывать перед ним, хоть и кровь одна. Всё обиду забыть не мог, пусть и случилась та беда, что навсегда пустила между ними прохладный ручеёк отчуждения, давным-давно. Когда были они ещё отроками, едва скинувшими детские бесштанные рубахи и сменившими их на порты да косоворотки, как у старших. Да и, чего таить, Чаян сам себя до сих пор винил порой за то, что по его вине Леден таким и стал. Из-за его трусости и робости, которая проявилась тогда так не вовремя. И если бы не решила Морана пощадить Ледена, то и погиб бы он подо льдом, куда провалился на рыбалке. А Чаян не смог его вытащить — ещё и сбежал, напугавшись до спёртого дыхания. Брата так и не нашли в тот день. А после он сам вернулся в детинец таким вот: словно изморозью побитым, в обледеневшей одежде, под которой даже от холода не дрожал, и с таким же отстранённым взглядом. Отец и пускать его на порог не хотел: подумали все, что навь он теперь. Но позвали волхвов — и те сказали, что живой. И неживой одновременно, словно часть его всё ж умерла тогда, осталась где-то в стылой воде реки.

Поутренничав, все, кто на гуляния собирался нынче, отправились к холму: смотреть на девичьи хороводы, любоваться да греться на солнышке. Кто-то надеялся и своё имя в песне особой услышать, хоть девушки всегда старались это скрыть. Да парни всё одно подслушивали, за что порой получали хворостинами по спинам, убегая, если скрыться не удавалось.

Покинули город и Чаян с Леденом, пошли через мост — стороной остёрского становища — через луг, укутанный туманом, рваным и седым, как борода старика. Значит, лето будет хлебородным, щедрым на урожай. Вилась где-то далеко впереди, у границы пала, вереница девушек и женщин, что шли к холму. То и дело доносил ветер обрывки их песен.

Такие же пели сейчас и в остёрском княжестве, да только угощение на праздник там нынче гораздо скромнее, чем здесь. Видел Чаян и кметей из становища: решили среди местных затеряться да тоже развеяться на гулянии. Как бы драк не случилось, коли мужи распознают в них чужаков.

Дорожка бежала-бежала по уже тронутому зыбкой зеленью молодой травы лугу — да и спряталась в приветливом березняке. Эхом разнеслись песни по нему, играя и метясь между влажных от росы белых стволов: словно девушки прятались за каждым, зазывали и обещали нынче нечто волшебное.

Падали с неба искристой пылью, дробясь в тумане, солнечные лучи — и сырые нити его постепенно таяли под их напором. Тропинка забрала в гору: зато и светлее стало, прозрачнее. А на самой вершине высокого и будто срезанного холма уже вовсю чествовали Лелю — девушку, самую пригожую, которую выбрали всем миром для того, чтобы она глаз нынче радовала да об особых обрядах не забывала. Сидела она на скамеечке, окружённая требами: хлебом да писанками — краснела от внимания. Водили вокруг неё хороводы, принимали из рук её венки, свитые из молодых трав. И много кто наблюдал за молодухами, которые чаяли загадать себе в этот день женихов: и парни, жаждущие, чтобы именно на них нынче обратился взор милой сердцу красавицы, и взрослые женщины, уже отгулявшие своё и обретшие семьи.

Среди них увидел Чаян и Елицу. Она стояла под одной из взобравшихся на холм берёз и наблюдала за хороводом — без грусти, только чуть задумчиво. И одета она была сегодня в белёную, расшитую широкими полосами узоров рубаху, в понёву с дорогой шёлковой нитью. На шее её поблескивала гривна с оберегами, переливались нитки стеклянных бус. Бросали колты золотистые блики на её лицо, окаймлённое белым повоем. Пока раздумывал Чаян, подходить к ней или нет, выскочила из круговерти девичьих фигурок Вышемила и опустила ей на голову широкий зелёный венок.

— Да ты что? — рассмеялась княженка. — Разве девица я?

И до того непривычно было видеть её улыбку, что Чаян, уже сделав несколько шагов к ней, встал, рассматривая преобразившееся лицо Елицы, боясь моргать даже, чтобы не упустить теперь из памяти ни одной черты. Как бы сделать так, чтобы и при виде него она тоже улыбалась, а не прятала взгляд, не вздёргивала упрямо подбородок…

— Ничего, скоро будешь совсем как девица, — Вышемила провела кончиками пальцев по её височным кольцам, заставив те прозвенеть тихо и мелодично. — Недолго осталось. А там замуж выйдешь ещё быстрее меня, верно.

Княженка вздохнула, вновь мрачнея. И вдруг повернула голову да взглянула в сторону Чаяна с Леденом, который стоял позади, в тени тонких осин, и тоже на неё смотрел, пытаясь это скрыть. И не видно было, на кого же она всё ж взор обратила: таким быстрым он был. Может, и вовсе мимо. Елица отвернулась сразу и ушла, затерявшись среди гуляющих. Зато Вышемила Ледена увидала и, коротким жестом проведя по знатной своей косе, что, верно, оттягивала ей голову, неспешно пошла к ним. Чаян не стал мешать, зная, что боярышне он вовек не сдался — отправился к реке, надеясь ненароком где Елицу вновь увидеть. Оттуда вернулся на холм: наблюдать, как разжигают праздничный костёр — олелию. И как девушки снова заводят хороводы — теперь уж вокруг него.

Как начало чуть смеркаться, Чаян повернул к городу: нагулялся, хватит. Не встретил он больше нигде Елицы, да и брата не увидел вместе с Вышемилой, которая теперь, верно, и до зари его не отпустит. Ещё долго будет праздновать народ, до утра самого. Будут девушки хороводить вокруг Лели, только в тайном теперь месте, у реки да под месяцем. Будут петь песни-заговоры, замыкая на сердцах имена любых им парней. Такое слышать мужчинам не надобно. А потом станут встречать парни и девушки рассвет — вместе.

В посаде было тихо: кто не гулял, те уже укрылись в домах. В детинце, слоняясь тоскливо, казалось, только стража одна осталась. Чаян забрал из горницы своей оружие и вышел на ристалище: тело, разнежившееся нынче в отдыхе и сытости, требовало разминки. Но не успел он и меч из ножен вынуть, как заметил вдалеке светлое пятнышко женской праздничной рубахи.

Оказалось, то возвращалась Елица с гуляний, зажав в руке венок, что Вышемила на голову ей надела. В золотистых закатных сумерках она казалась сейчас полупрозрачной вилой, что вышла из воды и неведомо как оказалась в детинце. Чаян ещё миг подумал, сомневаясь, стоит ли поддаваться сильному порыву пойти за ней. Девушка уже скрылась в тереме, потекли мгновения… Чаян взял с ограды рубаху и поспешил в дом, надевая её на ходу. Попались во дворе ему идущие навстречу челядинки, глянули недоуменно, но не в силах оказались даже возразить, что не в ту сторону идёт да ещё и ночью, посчитай. Он взлетел по лестнице и успел заметить, как закрылась дверь и мелькнула в узкой щели белая девичья фигурка.

Скоро он вошёл в горницу княжны, поймал Елицу за локоть, пока дальше пройти не успела — из руки её выпал снятый только что повой. Чаян приложил палец к губам, встретив её растерянный взгляд и закрыл за собой дверь. Успел только мельком окинуть хоромину взглядом — сразу видно, девичья: и рукоделие тут, и расшитые рушники то на столе, то на сучке возле умывальника, сундуки даже с узорной оковкой и ларцы с украшениями на полках. И пахло здесь ею: мёдом немного да как будто васильками — свежо и дурманно одновременно. Так наполняет каждую горницу особый дух, присущий только хозяину или хозяйке.

— Терема перепутал, княжич? Или горницы? — возмутилась было Елица. — Чего здесь забыл?

Но он слушать её не стал: и так знал, что скажет, что прогонит его, а то и наперсницу кликнет. Удерживая за руку, Чаян дёрнул её к себе, обнял, не давая вырваться — и припал к манящим губам. Раскрыл их своими, пока девушка не опомнилась, вжался, удерживая невольный стон, что так и норовил вырваться из груди. Елица отвернуться попыталась, упёрлась узкими ладошками ему в плечи — и пришлось к двери её придавить, чтобы и шелохнуться толком не могла. Только не отпускать, не давать ей вздохнуть лишний раз, а там — он знал — любая строптивица поддастся.

Княжна дышала возмущённо, отталкивала его и даже пнуть пыталась. Да ему было всё равно. Он мягко прикусил её нижнюю губу, за ней — верхнюю, скользнул языком между ними. И она замерла, ещё не отвечая, но уже не силясь вывернуться, словно воробушек из ладоней.

— Не бойся меня, Елица, — прошептал Чаян, чувствуя её сомнения. — Зла тебе никакого не причиню. И силой брать не стану. Только если сама захочешь.

Он поцеловал её снова, и внутри всё так и зашлось, когда скользнула она руками по его плечам вверх, но остановилась, словно одумалась. Пахли её собранные в две косы волосы молодой травой и ромашкой, щекотали, распушившись, лицо. И кожа её, гладкая и тёплая, словно молоком текла под ладонями.

— Быстрый ты, княжич, — с укором проговорила Елица, когда он снова отстранился на миг — полюбоваться ею. — Скажи ещё, и жениться надумал. Иначе с чего пришёл?

Она усмехнулась невесело, словно сама в свои слова не поверила, бросила взгляд с поволокой — всё ж проняло её, как бы ни ярилась.

— И надумал, может, — он медленно огладил её спину поверх рубахи. — Я же во сне тебя видел. Как только сюда приехал и в детинце первый раз на ночь остановился. Скажешь, не невеста ты мне после этого?

— В твои сны я заглядывать не могу, — княжна дёрнула плечом и начала неспешно, якобы невзначай, выскальзывать из его рук. — Сновида вот могла бы. А я и не знаю, правду ты мне говоришь или выдумал. Да и когда это сны кого обручали?

Она уже почти высвободилась — и Чаян позволил ей поверить в это — но снова к себе притиснул. Елица нахмурилась, отвернулась, боясь, что опять целовать начнёт. А он и не мог удержаться. Окрасил её гладкие щёки румянец, и губы запылали так ярко, что от вида их тесно становилось в штанах, а внутри будто что-то натягивалось: сорвётся — и не будет пути назад. Нарушит своё же, только что данное обещание.

— Не выдумал ничего. Видел. Так, как сейчас перед собой вижу, — он, почти касаясь её скулы, согрел кожу дыханием.

Девушка скомкала его рукава на плечах, прикрыла трепещущие веки.

— Чего же ты хочешь от меня? Раз неволить не будешь, так отпусти, — в её голосе проскользнул оттенок мучения.

Словно шла сейчас внутри неё какая-то борьба. Он чувствовал, как её тело всё ж распаляется под его руками, как дыхание, перестав быть прерывисто-злым, становится глубоким и частым.

— Поцелуй меня, — он улыбнулся. — Просто ответь — и я уйду.

Чаян мягко придержав за подбородок, поймал её губы — и истинным хмелем ударило в голову её согласие. Она обнимать не стала, как ни хотелось, но расслабилась и позволила наконец целовать её, не преодолевая яростное сопротивление. Он спустил руки по плечам Елицы, огладил с лёгким нажимом округлые бёдра и протиснул ладонь между ними, до одури ясно ощущая, какая она там жаркая.

Княжна дёрнулась рьяно и отпрянула бы, не мешай ей дверь за спиной. Чаян тут же убрал руку.

— Прости, — спешно проговорил, испугавшись, что всё испортил. — Я не должен был. Прости.

Он отпустил девушку, и та быстро отошла, повернулась плечом, прикрывая ладонью нацелованные губы. В глазах её стояли готовые политься злые слёзы. Зря он пришёл. Зря поторопился навязать своё влечение. Но, видно, день сегодня такой — никак не удержаться. Особливо, как увидел он её на холме, среди девиц — знакомую и неуловимо другую одновременно.

— Я сделала, что попросил. В честь Лельника тебе подарок. Пойди вон! — сердито бросила княженка, так и не глядя больше на него. — А то гридней кликну.

Чаян и хотел бы сказать ещё что-то, да не стал — и так наговорил много. Только хуже сделал. Дыхание забилось в груди, гневное, сухое — вот же дурень! Он покинул горницу, оставив Елицу одну, и пошёл прочь, лохматя пятернёй волосы. И всё думая, как теперь быть. Но пока спускался во двор, немного охолонул, остановился на крыльце, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух. Горели огни на стене детинца, сновали по ней редкие стражники. Слышались вдалеке голоса посадских, смех и песни. И светился на далёком холме маленьким пятнышком олелия: Чаян не видел его отсюда, но знал, что он ещё горит там. Поднял голову: через небольшую щель приоткрытого волока в горнице княженки лился тёплый свет. Она сейчас ругала его, верно, бранила за вольность. Но на ладонях словно до сих пор хранился жар её кожи, а на губах — её вкус, сдобренный едва ощутимым травяным. И в паху ломило, признаться — до злого стона, рвущегося из самого нутра. Чаян вдохнул и выдохнул глубоко пару раз, запрокинув лицо к облитому закатом, словно малиновым соком, небу. И мучительное ощущение начало помаленьку сходить. А вместе с ним пропадали из души все остатки сожаления за сделанное.

Чаян покачал головой: первый раз такое, чтобы так остро всё внутри откликалось на близость девушки. И ничего нельзя было с этим поделать. Вспыхнувшая между ним и Зимавой страсть — не в счёт. Ещё недавно ему дурили голову победа и власть, что свалилась словно бы с неба, хоть и было пролито много крови. Да хорошо, что не пролилось больше. И это болезненное, шалое влечение к княгине сейчас уже сходило с тела и разума вешними водами. А вот тяга к Елице — лишь разрасталась. И он понимал, что так просто её не отринешь, а потому отступаться нельзя. Кто знает? Может, в княженке кроется спасение от проклятия — в жрице Макоши, пусть и недоученной. Ведь кто-то же способен его разрушить? Хоть когда-то?

Эти мысли были опасными — он знал. И знал, что не сможет даже попробовать рискнуть её жизнью, чтобы проверить свои догадки. И потому надеялся теперь на знак от Богов, что дал бы понять, верны ли они.

Не находя в себе сил справиться с этими раздирающими нутро сомнениями и остатками возбуждения, он вернулся на ристалище: лучше бы и не уходил вовсе. Рукоять боевого топора удобно легла в ладонь, отрезвила. Чаян провёл большим пальцем по ребру лезвия и снял оружие с пояса. Прошёл неспешно поперёк поля — развернулся в резком выпаде — и замер, увидев Ледена. Тот подошёл только что, сделал последний шаг и встал у края ристалища.

— Один махаться будешь или помочь?

— Я уж думал, ты с Вышемилой до утра где пропадёшь, — Чаян усмехнулся, опуская топор. — Что, не удержала? А ведь пыталась сильно.

Брат переступил границу поля: и тогда видно стало, что гуляния он и правда уже давно закончил. У пояса его висел меч и такой же топор — с другой стороны.

— Вышемила славная, — Леден улыбнулся совсем не так, как можно было ожидать. — И ласковая. Но это всё. Всё, братец, что я могу сказать о ней.

“А о ком ты можешь сказать больше?” — захотелось вдруг спросить. Да так, чтобы с подковыркой, с подозрением. И услышать в ответ что-то, что успокоило бы душу.

— Жениться тебе надо. А там и недоля отпустит, может, — Чаян отступил дальше, внимательно присматриваясь к пружинистым и небрежным как будто движениям брата.

— Может…

Леден поднял взгляд, пронзил ледяными иглами его аж до затылка самого. Снял топор с пояса и налетел вихрем — только и успевай отбиваться. Лучшего противника из ровесников ещё не приходилось встречать. Они намахались так, что рук не поднять. После Чаян едва ноги доволок до своей хоромины, а там и завалился спать без сновидений.