Глава 39

Охапки цветов и частично незнакомые лица сменяются один за другим, а от улыбки и слов благодарности уже сводит скулы. Но я привыкла, что формат моего дня рождения предполагает килотонны светских поздравляшек и дифирамб родителям в первые два часа празднования. Выждав положенное время, слопав половину фуршета и осушив бассейн алкоголя и заключив парочку выгодных контрактов, акулы бизнеса решают, что сполна выразили дань уважения нашей семье и в зале становится легче дышать.

— Не морщись, хлебушек. Станешь морщинистым дедом — брошу.

— Не могу, Белоснежка. У директора «Магмы» настолько лужёная глотка, что я оглох и приобрел на полшестого. Пойдем проверим? Заодно и полечишь.

Вырываю руку и хлопаю по мышцастой груди.

— Несмешная шутка, Глеб. Я, знаешь ли, не трахаюсь по гостиничным туалетам.

— Прости, милая. Просто твоё платье… Мать твою, я думал то чёрное было моей смертью, а это — ещё хуже. У меня уже несколько часов колом стоит. И все на тебя пялятся. Вообще не помогает.

Р-р-р. Ревнует мой мажорик.

— Так и было задумано, Глебася. Я — королева вечера и главная звезда, — понижая голос, шепчу ему на ухо: — И, кстати, твой подарочек на мне.

Золотарев прожигает дырку на моих бедрах. Диснеевские мыши начинают потеть от такого пристального внимания.

— Хотя это ты меня будешь радовать, я надеюсь о-о-очень долго и многократно, — глажу его грудь и незаметно опускаю ладонь на пах. Охох… Не врет…

Приятно, черт возьми.

Глеб больно хватает мою руку и тянет в сторону курилок. Мы быстро пересекаем зал, абсолютно невежливо избегая поднимающих бокалы гостей.

— Куда ты меня тащишь⁈ — шиплю.

— Поздравлять!

Успеваю поймать хитрый прищур Юнусова, и шок на мамином лице. Ну, бывает… выросла, дочка.

Мажорик остановился у нужной ему двери и быстро втолкнул меня внутрь. Яркий свет ослепил глаза, не сразу дав разглядеть малую конференц-комнату с рядом бархатных стульев.

— Что за зеленая комната, Глебасик? — тяну ухмыляясь. Правда тут же прикусываю язык, когда он запирает дверь на ключ и начинается надвигаться на меня, скидывая с себя пиджак.

— Платье сними, — кивает на мое винное платье. — Если буду сам, то ты выйдешь отсюда голой.

Ответить не получается. Сглатываю обильную слюну и отворачиваюсь к столу. Руки не слушаются, и тесемка скользит во влажных пальцах. Глеб прижимается к открытой спине и сам развязывает узел на шее. Платье тут же соскальзывает на мягкий ворс ковра.

Возбуждение плавит предохранители и мне становится пофиг, помнется оно или нет. Отпихиваю ткань острым носком туфли и виляю бедрами, задевая его стояк. Бляшка ремня холодит ягодицы, огромный бугор заводит еще больше.

Глеб тонко улавливает мои провокации и погладив нежную кожу, резко шлепает по обоим половинкам. Опускается на колени и попросив меня развернуться начинает медленно стягивать мышек вниз. Порочно смотрит своими дьявольскими глазами и проводит языком между моих ног.

— М-м-м, да, — хриплю несдержанно и хватаю черный ежик волос, прижимая ближе. Упирается и дразнит.

Это настолько запредельно. Я — голая, а он полностью одет. Руками медленно скользит по моим ногам, подхватывает одну ногу и ведет языком от щиколотки к колену. Выше к внутренней стороне бедра, и наконец-то возвращается к пульсирующему клитору. Жадно всасывает мое вожделение и выбивает стоны.

Умелый язык беспощадно входит внутрь, бросая меня в костер наслаждения. Вращает экстаз по кругу, пальцами раздвигая складочки.

— Глеб! Глеб, — кричу, вцепившись в его волосы.

Финальной точкой для меня становятся его зубы, сомкнувшиеся на пульсирующем клиторе. Оргазм так и накрыл меня лавиной, смыл бы напрочь, если бы не сильные руки Глеба, удерживающие меня.

— Вку-усная. С днем рождения, Белоснежка, — порочный поцелуй с моим вкусом ворвался в рот. Нежные руки поглаживают мою голую спину, успокаивая и возвращая в этот мир.

— Спа-а-асибо, — мурчу блаженно. — А ты?

Мой личный сорт сахара немного морщится, поправляя член в брюках и заверяет, что своё он получит после бала. И тут уже пощады не будет.

А мне так хорошо, что я согласна на всё.

— Платье то на место вернешь или мне так идти? — хихикаю, чмокнув любимого в лоб.

По моим ощущениям нас не было час, а на деле вышло всего лишь десять минут. Многие и не заметили отсутствия именинницы.

Только один мужчина заметил и сейчас внимательно смотрит на мое лицо. Улыбается, но как-то грустно. Артём и его маман подходят к нам с чопорным поздравлением, текст которого ваяла лично Павлина, мать ее, Евгеньевна. Вас когда-нибудь поздравляли так, что остался привкус вылитых помоев? Меня вот — только что.

Тёма отмечает мои припухшие губы и задорный блеск в глазах. «Да, правильно ты всё понял, и мне жаль, что так вышло», — посылаю ему мысленно. Мне правда очень жаль, и я честно желаю ему счастья. Ну и пореже общаться с любящей мамашей. И всё же он хороший — улыбается и дарит объемную охапку белоснежных роз.

У Глеба в очередной раз звонит телефон и он, извинившись жестом, принимает звонок. А ко мне спешит Катрин с огромной корзиной разношерстных цветов и братом Загорского. На входе, кстати, и он сам.

— Алена! Крошка моя ты же знаешь, как я тебя люблю!!! — в своей манере верещит Катрин, практически снося меня с ног.

Чувствую на щеках ее влажный чмок и, кажется, пачкаюсь в красной помаде. Во всяком случае нос тонко улавливает сладкий запах клубничного блеска.

Кожа плеч начинает гореть и обернувшись, я замечаю кривящуюся Настю. Она имитирует рвотные жесты и ещё что-то показывает руками, вызывая у меня улыбку.

Удивительно, но не расслышав ни слова, я понимаю ее: — «Что за лицемерная сука⁈ Она испортила твой мейк и принесла дешевый букет. А ещё делает вид словно ничего не было, и типок с ней какой-то мутный».

— Алена Дмитриевна, позвольте поздравить вас, — раздаётся за спиной голос старшего Зарецкого и на мои руки опускается тяжелый букет алых роз. — Паш, можно тебя?

Катя тоже как-то незаметно ретируется вслед за Владимиром и Павлом и ко мне тут же подбегает Настюшка:

— Боже какой же у неё противный голос. Не сцы мать, фея крёстная на посту. Через меня ни одна сисястая выхухоль не пройдет.