Эпилог. Андрей
Еще год спустя
— Мам, может быть все-таки ты пойдешь, а? — тоном умирающего лебедя пристает Лада к матери.
— Папа один с пацанами не справится, — Лера только качает головой в такт раскачивающемуся у ее ног детскому шезлонгу.
Вообще моя принцеска сейчас напоминает многорукую богиню Шиву и мамский мем из интернета одновременно — печёт блины, ступней методично подкачивая тканевый шезлонг, стоит Валерке недовольно мяукнуть.
Сам Валерий Андреевич у нас качаться ленится, еще и автоматические режимы на шезлонге не признает — моментально начинает недовольно сопеть. Ну и, если в зоне поражения его вниманием находится мать, он требует, чтобы качала именно она. Пиздец какой вредный, но ему в его месяц простительно.
— Я папе помогу, — канючит свое Лада.
— И я, — радостно тянет руку, запачканную сгущенкой, Пашка.
— Это и пугает, что ты...— фыркает Лера, поглядывая на нашего старшего сына, — Салфетку возьми и моську вытри, помогатель...
— Ну разве тебе не хочется одной пройтись? Всю неделю с нами как рабыня, — Лада всё не отстает от матери, давя на самую больную сейчас Леркину точку под названием «я немного заебалась».
Лера на это только тяжко выразительно вздыхает, переворачивая блин, мол, конечно, хочется, дочь. И не просто одной пройтись, а свалить от вас в другую страну на пару недель к чёртовой матери, но такова она, женская доля. Кукус с досадой хмурит брови, размазывая по тарелке сгущенку. Кажется, сейчас расплачется.
Щурюсь, разглядывая дочь. Чую, ждет меня на этом школьном собрании какой-то лютый трындец.
И ведь не признается! Но упорно хочет, чтобы пошла Лера, а не я.
Может заранее успокоительным закинуться позабористее, начинаю размышлять, и такси вызвать, а то потом за руль нельзя.
Вообще я, конечно, был бы не против не идти. Я никогда ни на что подобное и не хожу.
Но у нас няня гриппом заболела, а я один три часа вечером с месячным балбесом и бешеным трехлеткой не вывезу. У них у обоих это как раз самое зубодробительное время суток по активности и всяким происшествиям.
Если я с ними останусь, все кончится общим ором и слезами — орать буду я в попытке навести порядок, орать будут эти двое, кто из страха, кто из чувства протеста. Орать будет Лада, что ей хочется жить отдельно от этого дурдома. И возможно соседи тоже будут орать, что ментов вызовут и службу опеки...Потом мы все вместе обнимемся и разревемся, и так будем дожидаться мать... Не-не-не... Я в школу лучше сгоняю, что бы там Кукус не натворила.
— Так, Лад, может ты просто уже расскажешь, почему Нина Михайлова настаивала, чтобы мы были на собрании, и закончим твою агонию?! — предлагает Лера, выливая очередной половник теста на сковородку, — Предупреждены — вооружены, да?
— Ой, да ничего! Что пристали, — психует Кукус, краснея как помидор. Зыркает на меня затравленным взглядом и пулей вылетает из-за стола, — Было вкусно, спасибо!
— Я тоже всё. Лада, давай в калты! — мигом срывается за ней Павлик.
— Не буду я с тобой! Ты не умеешь! — огрызается на брата дочь из коридора.
— Умею! — несется за ней Паша.
— Нет! Ты их просто рассматриваешь! — хлопает дверью в комнату.
— Пусти! Я умею! Ну, Ла-а-ад! — слышно, как дергает ручку.
Наконец Кукус, сжалившись, открывает Павлику. Дверь хлопает еще раз, становится тише.
— Курила, что ли? — обеспокоенно бормочет Лера, отставляя сковородку.
— Она же не самоубийца, — тру бровь.
— Ей скоро тринадцать, самое то для «безумия и отваги»... Ну а что еще? Двоек в журнале нет...— рассуждает Лера, ополаскивая миску и убирая ее в посудомойку, — Иди сюда, мой лучик, — воркует с Валеркой, бережно доставая его из шезлонга.
Чуть придерживая светловолосую голову, прижимает нашего мелкого к себе. Тот аж слюнявыми пузырями от счастья заходится. Лыбится во весь беззубый ротик и тычет носопыркой Лерке в грудь. Конечно, все блинов налопались, а он сидит голодный и только голубыми глазами таращится в ожидании своей молочной порции.
Разворачиваюсь на стуле и хлопаю себя по бедру. Лерка, улыбнувшись, садится ко мне на колени. Обнимаю свою жену и трусь носом о ее щеку. Жадно тяну воздух, прикрыв глаза.
Пахнет от Леры... М-м-м... Я сейчас тоже пузыри, блядь, пускать начну.
Домом пахнет и моей женщиной. Блинами, грудным молоком, сладким младенцем, ее кожей. Сразу хочется уютно потрахаться. Чтобы вот тоже и к налитой груди прижаться, и попу мягкую помять.
Лера обнимает меня за шею и целует в висок, ероша пальчиками короткий ежик на затылке. В ответ прижимаюсь губами к ее щеке, а потом к мягкому золотистому пушку на голове нашего младшего сына. Валерка мурлычет как настоящий кот от удовольствия, аж вибрирует. Смешной еще такой...
— Слушай, Андрюш, — тихо и задумчиво нашептывает мне Лера, ведя губами по виску, — А может у нее... Мальчик?
Я моргаю, сглатывая.
Какой, нахрен... Мальчик?!
Она только вчера под стол пешком ходила! Я этому мальчику... Все его первичные половые признаки в девчачьи перепрошью.
— Ну что ты побледнел сразу, — мягко смеется Лера, успокаивающе гладя меня по голове, — Ей на следующей неделе тринадцать. Вполне может быть...Она еще в последнее время такая... Загадочная... Не заметил?
— Ей всего двенадцать, — поправляю хрипло, — И что это за мальчики тайные? Значит есть что скрывать?! Мудила какой-то малолетний? Или извращенец постарше? — непроизвольно повышаю голос, и Валерка тут же перестает улыбаться, настороженно на меня уставившись.
— Извини, парень, не про тебя, — бодаю лбом сына. Сопит.
— Ну все, ладно, я просто предположила. В любом случае, не воспринимай все близко к сердцу, я тебя очень прошу. И выходи уже, а то опоздаешь. А мы кушать, да, пупсенок? — Лера встает с моих колен и переключается на очень довольного этим Валеру.
С тоской провожаю ее взглядом. Я бы тоже сейчас лучше к ее груди приложился и отдохнул от рабочего дня, но... Пока что место занято маленьким, но очень требовательным арендатором, а мне действительно пора — время пробочное, и без того точно буду ехать вдвое больше обычного.
***
— Кхм... здравствуйте, — заглядываю в нужный класс, который я, честно сказать, нашел далеко не с первого раза. Здание гимназии, в которой учится Кукус, старинное и больше напоминает катакомбы со своими узенькими многоуровневыми переходами. Уверен, что добрался сюда по лестнице, которой раньше пользовались только крепостные поломойки.
Нина Михайловна, Ладкина классная, которую я видел до этого лишь на линейках первого сентября, поджав губы, кивает на один из свободных стульев в самом конце.
Кивнув в ответ, что понял, протискиваюсь туда по узкому проходу между книжными шкафами и крайними партами. В итоге на самой галерке плюхаюсь рядом с каким-то джигитом, напоминающим престарелого тусовщика. Аляпистая попугайская рубашка, серьга с подвеской в ухе, идеальная пидорская бородка, грива до плеч с лёгкой сединой и татухи от шеи до самых ногтей. Ни фига какой колоритный у кого-то родитель. Судя по штанам и ботинкам, еще и на байке пригнал. Я думал, тут все сплошь детки пузато-лысоватых депутатов.
—... Так что на следующую четверть необходимо приобрести...— откашлявшись, заунывно продолжает свою речь Нина Михайловна.
— Что я пропустил? — шепотом интересуюсь у татуированного кавказского брата с плохим вкусом на рубахи.
— Главное на подати успели, — хмыкает он, не отрывая взгляд от телефона, который из уважения к классной, держит как школьник под столом.
Следующие пятнадцать минут слушаю, на что пойдут мои недавно сданные очередные десять тысяч. Где-то на середине перечисления сдаюсь и тоже достаю под партой телефон. Сидим с джигитом и молча втыкаем в мобильники вместе.
— А че? Про учебу то было хоть что-нибудь? — шепотом интересуюсь у этого мужика.
— Что-то было... — мужик делает паузу, так как на его карте в СS его как раз убивают, — Вроде у всех все норм, — вздыхает с досадой, перезагружая уровень, — Ваш какой? Может что вспомню...
— Моя Жарова.
Джигит вдруг резко перестает на экран жать. Вскидываю на соседа по парте вопросительный взгляд, остро чувствуя возникшую, какую-то ни хера не добрую для меня паузу. Дядька смотрит на меня странно.
— А мой — Керефов, — напряженно, давя на фамилию, выдаёт.
Как будто его «Керефов» должно для меня что-то значить! Или... Должно?!
Блядь, я кажется иду красными пятнами от смутных, муторных подозрений...Вспоминаются Леркины слова про мальчика. Да ну на хер! Еще и горец с батей в клоунском гавайском балахоне?! Ну уж нет!
— И-и? — вкрадчиво интересуюсь у этого самого Керефова, стараясь не сильно сжимать челюсти.
Мужик в попугайской рубашке открывает было рот и... захлопывает его обратно, потому что Нина Михайловна в этот момент громко объявляет, что собрание окончено.
Родители моментально начинают вскакивать с мест, воцаряется шумная суета. Я раздраженно стучу пальцами по столу, не торопясь уходить с остальными. У меня подгорает. Я теперь знать хочу, что еще, блядь, за мелкий кавказский писюн Керефов. Старший писюн как раз тоже на выход не спешит. Сидим с ним вдвоем, тяжело поглядывая друг на друга исподлобья.
— Андрей Валерьевич, Рамиль Тигранович! Задержитесь, пожалуйста! Очень хотела с вами поговорить, — еще и добавляет мне плохих предчувствий Нина Михайловна.
Ее слова ощущаются как соляная дробь в зад. Ерзаю от нетерпения на стуле, уже прямо и недобро смотря на своего татуированного соседа по парте.
— Если что, я Амиру уже всыпал, больше не повторится, — хмуро выдает Керефов, от чего мои глаза только еще больше кровью наливаются.
Что, бл...?! Это он сейчас о чем вообще?!
— Что не повторится? — сиплю вслух, непроизвольно сжимая кулаки до хруста.
— А, не знаете еще, — понимающе хмыкает джигит, — Амирчик говорил, что Лада вас боится.
Пару раз часто моргаю, охреневая. Лада меня боится? Не меня, блядь, а за целостность скелета твоего Амирчика! Хочу уже выдать это вслух, но тут к нам, развернув один из стульев, подсаживается Нина Михайловна.
— Андрей Валерьевич, Рамиль Тигранович, у нас сегодня на продленке было небольшое происшествие, — скорбным голосом начинает.
Сглатываю свою кислотную ярость, с трудом переводя взгляд на учительницу.
— Да я уже в курсе, Амир рассказал, — отмахивает Керефов.
— А, ну хорошо. Вы, надеюсь, ему объяснили, что это недопустимо?!
— Конечно.
— Да что было, блядь? — не выдерживая, матом шиплю.
Нина Михайловна моментально становится пунцовой и нервно поправляет прядку за ухо. Откашливается.
— Понимаете...Андрей Валерьевич, — выплевывает мое отчество с таким видом, будто после слова на «б» я его не заслужил, — Амир и Лада сегодня ушли с продленки. Ну...из класса ушли. И пропали! Мы с ног сбились! Телефоны не берут, за территорию не выходили, думали уже вам звонить, начали искать по камерам, — мнется, а я бледнею и нога трясется под столом...
Потому что я знаю по собственной молодости как можно начудить в школе с девочкой и не выходя за территорию». Если этот мудак что-то сделал моей Ладе, я его... Бля... Глаза уже стелет пеленой, чувствую, как ноздри раздуваются. Слова учительницы приглушенно прорываются сквозь гул крови в ушах.
—... А они, представляете? — нервно хихикает классная.
— Представляю... — загробно хриплю я.
— Да нет! Не представляете! Амир решил Ладе сюрприз сделать, у нее же скоро день рождения, а вы семьёй уезжаете. И вот они пошли в актовый зал, заперлись там, он проектор раздобыл из аппаратной и фильм ей включил, который сам смонтировал. Еще и орхидею сорвал из живого уголка в кабинете биологии. Мария Филипповна завтра в трауре будет, — смеясь, охает классная.
Сижу как отмороженный. Челюсть свело. Я как-то не был готов к...Такому... !
Хочется мелкого джигита прибить, но... За что?! Бля... У меня процессоры перегорают. Прямо запах паленого чувствую...
— Я ему уже все, что об этом думаю, сказал, Нина Михайловна, не переживайте, — тем временем басит рядом со мной батя-джигит.
— Да, нельзя же вот так без спроса! Мы все переволновались! Еще и в аппаратную полез! У нас запрещено!
— Я понимаю, — поддакивает ей Керефов и разводит руками, снисходительно улыбнувшись, — Но что поделать? Любовь...
Смотрю на него осоловелым взглядом. Хера се... Любовь... Она же ребенок еще!
Мой, блядь, ребенок! Мой Кукус...! А у нее уже тут... Любовь?!
О которой она нам еще ничего не говорит?! И по ходу из-за меня...
Я...В носу как-то муторно щиплет.
Я, конечно, не разревусь как баба, но сразу сдуваюсь и хочется нажраться. Хотя я не пью и уже давно. Но хоть кальян что ли покурить?! И в караоке поорать, а? Душа просит развернуться и погоревать.
Я все пропустил.
Пропустил, как мой старший ребенок уже потихоньку становится девушкой, а я совершенно не готов ее отпускать. Конечно, она еще маленькая и это только первая ласточка. Но пипец какая ласточка попалась «жирная», с тоской пялюсь на отца этого недоделанного кавказского романтика. Амир, значит?! Керефов... Надо их через наше заводское СБ пробить....
Нина Михайловна мне что-то говорит. С огромным трудом включаюсь.
— Что?
— Вы же с Ладой поговорите, Андрей Валерьевич? — повторяет громче.
— Да, конечно, — хриплю.
— Ну все, тогда не смею вас задерживать, — вежливо улыбается учительница.
Неуклюже поднимаюсь со стула. Я как пришибленный. Выходим с татуированным мужиком вместе из класса. Молчим. Косимся друг на друга. Керефов шумно вздыхает и тормозит посреди коридора, протягивая мне руку.
— Что, может по стаканчику, Андрей Валерьевич? За знакомство.
— Я не пью, — гипнотизирую взглядом его крепкую, расписанную чернилами ладонь.
— Тогда кальян? У меня клуб свой... Тут прямо... На пятой линии.
Шестерёнки в голове крутятся туго, но кальян звучит как то, что как раз надо... Клуб у него... Интересно.
И вообще интересно что за птица такой. Ладно, чего уж теперь. Крепко пожимаю протянутую руку.
— Давай, только недолго, у меня жена там одна с мелкими зашивается. И просто Андрей.
— Приятно, Рамиль. Погнали.