Эпилог
Ноябрь. Четыре года спустя
Большой принимает гостей. Спустя почти тридцать лет в репертуар возвращается «Раймонда»[26]. В новой постановке, с обновленной хореографией и оркестровкой. Это премьера по всем фронтам – настоящая, большая премьера в Большом.
Для всех артистов этот день – особый. И для музыкантов, негромко настраивающих инструменты в темноте оркестровой ямы, этот день тоже особый. Но для второй скрипки сегодняшний вечер был особенным совершенно. Красивая скрипачка в черном – шелк, шифон и кружева – концертном платье и с гладко убранными темными волосами была занята инструментом. И предвкушением действа, что вот-вот начнется. Но все же какая-то часть ее находилась вне таинства оркестровой ямы. Потому что сегодня не только день Большой премьеры в Большом.
Потому что…
…ровно пять лет назад шторм Вивальди изменил ее жизнь и принес на своих крыльях счастье…
…и именно сегодня ее счастье возвращается из недельной деловой поездки…
…и еще сегодня она собирается…
Дирижер поднял руки.
Все, на ближайшие три часа она себе не принадлежит. Их забирает в плен музыка. Начинается Большое Чудо.
* * *
Вылет самолета задержали, и Илья опаздывал. Безбожно опаздывал на премьеру.
У Май сегодня важное выступление. Илье казалось, он знал наизусть всю партию скрипки из «Раймонды». Потому что бесконечные репетиции дома. Потому что постоянное прослушивание записей. Потому что… это и его жизнь тоже.
Хорошо, что удалось обойтись только ручной кладью – не надо ждать багаж.
Мог ли Илья подумать четыре года назад, когда занимался ремонтом частного театра, что именно с этого заказа для него начнется новый этап в бизнесе? Скорее всего, нет. Но они понравились друг другу: Сургут и Илья – двое совершенно разных людей, сумевших по достоинству оценить деловые и человеческие качества друг друга. Понравились и стали партнерами. Все произошло очень просто. Сургут начинал новое дело и нуждался в дополнительных финансах, поэтому предложил Илье долю в будущем бизнесе, который был связан со строительством нефтеперерабатывающих заводов. И первый из них уже через три месяца начнет функционировать. Именно с этого объекта и возвращался Илья в Москву. Спешил.
Машина подъехала, как только он вышел из здания аэропорта.
– В театр, – сказал коротко после приветствия водителю.
«Мерседес» бесшумно тронулся с места.
На начало Илья не успевал. Выехать из аэропорта – целая история. Везде заторы, люди, такси, чемоданы, патрулирующие машины с громкоговорителями. Бросил внимательный взгляд на заднее сиденье. Букет был из нежно-розовых и белых пионовых роз, завернутых в папиросную бумагу. Все как он заказывал. Эти цветы очень шли Май. Наверное, он никогда не устанет наблюдать за тем, как она опускает лицо в лепестки и вдыхает аромат. А Май делает так всегда.
Машина остановилась у светофора. Илья посмотрел на часы, а потом закрыл глаза. Уже началось. Он мог легко себе представить, как постепенно стихают звуки в зрительном зале, оркестр берет первые такты и поднимается занавес. Он видел и слышал это много раз. Он не пропустил ни одну ее премьеру.
Если не считать самой первой – прослушивания. И то лишь потому, что не пустили. После окончания Майей консерватории Илья смог договориться о прослушивании в Большом. Это стоило некоторых усилий и оказанных услуг. Гарантий не дали, сказали, что если девочка не талантлива – в театр не возьмут все равно. Но послушать все же согласились. Она нервничала так, что накануне вечером во время репетиции постоянно сбивалась, а утром не смогла позавтракать, только кофе выпила. Илья же уверял, что все будет хорошо.
В тот день он привел ее в Большой, держа за руку, словно ребенка, а потом ждал в коридоре, глядя на закрытые двери репетиционного зала. Он помнил до мельчайших подробностей, как эти самые двери через сорок минут наконец-то раскрылись и Май вылетела из них и споткнулась от волнения на ровном месте, а он поймал и услышал ее выдох:
– Берут!
– Буфет, живая музыка и недалеко от дома?
Она смеялась. Смеялась от счастья, потрясения, облегчения. Смеялась, уткнувшись в его плечо.
Движение возобновилось, вечерний поток машин сдерживал скорость «мерседеса». Но ко второму отделению Илья успел. Забрал у водителя ключи, вынул из салона букет и направился к театру.
На улице было темно, холодно и промозгло.
В этот вечер в Большом театре премьера. Илья шел слушать, как играет на скрипке его жена.
* * *
Спустя три часа все осталось позади: премьера, волнение, овации зала. И теперь она наконец-то осталась наедине с собой.
Ни по статусу, ни по совести Майе не полагалась в театре отдельная комната – даже такая крошечная. Но она у второй скрипки была. Потому что так решил Илья. О Майе и так ходило немало слухов – о том, по каким причинам выпускницу консерватории взяли сразу в Большой, о ее особом положении, о скоропалительном назначении во вторые скрипки. Отдельная комната – лишь часть этого конгломерата сплетен.
Она торопилась переодеться. Скоро должен прийти Июль. Он всегда проходил за кулисы, и из театра они уходили вдвоем. И это тоже было предметом обсуждения. Но она давно научилась закрывать уши и держать высоко голову. Стыдиться Майе совершенно точно нечего.
Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда она уже успела надеть блузку, а вот брюки – нет. Так и замерла на одной ноге.
– Минуточку!
Это Июль? Тогда к черту одежду, что он ее – без брюк не видел, что ли? А если кто-то из коллег? С некоторыми оркестрантами у Майи сложились вполне дружественные отношения. Например, с первой скрипкой, с первым гобоем. И еще кое с кем.
Нет, надо спросить. Так и пошла к двери – с брюками в руках, ступая ногами лишь в тонких колготах по полу.
– Кто?
– Бонд. Джеймс Бонд.
Штаны отправились на пол, Майя приоткрыла дверь и втянула спецагента внутрь.
Неделя ужинов в одиночку.
Неделя пустой подушки справа.
Неделя кофе без компании по утрам.
Неделя одной с удивительными новостями.
Бесконечная неделя.
Она чувствовала, как ноги касается что-то мягкое и нежное. Цветы, наверняка цветы. Но сейчас она желала одного – целовать.
И только после того, как губами сказали безмолвно, – только после этого словами:
– Здравствуй, Май.
– Здравствуй, Июль.
– Ты замечательно сегодня играла.
А она не могла перестать обнимать его. И никак не могла надышаться запахом. Так пахнет солнце в зените. Так пахнет Июль.
– Твой музыкальный слух стал просто фантастическим, – она говорила ему в рубашку. – Ты слышишь вторую скрипку в целом оркестре.
– У тебя же особенная скрипка, разве ты забыла? – самое красивое, когда у него улыбаются глаза. И невозможно не улыбнуться им в ответ.
– Конечно, особенная. Мне ее подарил любимый мужчина.
Они смотрели в глаза друг другу. Не могли насмотреться. И, кажется, сейчас снова начнут целоваться.
Нет, надо все-таки надеть брюки.
Но сначала – принять букет.
– С премьерой, Май.
Она все никак не могла запомнить, как эти цветы называются. То ли розы, то ли пионы. Называла их коротко: «Мои». И Илья знал прекрасно, что это ее цветы. Ее любимые цветы.
Уткнулась носом в бело-розовое богатство лепестков. Вдохнула. Вздохнула.
– Очень красивые! Спасибо.
А потом все-таки взяла себя в руки. Букет на стол, нагнуться за брюками.
– Дай мне пять минут, я оденусь. И расскажи, как ты долетел.
* * *
В машине они ехали молча. Но это не потому, что не о чем было поговорить. Просто бывает такая тишина, которая является продолжением разговора. А слова – они могут только помешать. Май сидела рядом в легкой коротенькой шубке и держала в руках букет. Илья видел ее чуть склоненный над цветами профиль и красиво затянутый узел волос.
Он помнил самое первое выступление Майи в Большом – «Пиковую даму», и как дома она долго колдовала над прической, закрепляя этот самый узел, и как сильно сжимала его руку позже, когда они направлялись от машины к театру. Но все прошло замечательно. Как потом радостно рассказывала Майя – она не сделала ни одной ошибки, и вообще, лишь только дирижер взмахнул палочкой – волнение куда-то ушло.
Они были неделимы – Май и музыка. А несколько месяцев назад она стала второй скрипкой – почти через три года службы в оркестре. Это был ее головокружительный успех как музыканта. К которому Илья не имел никакого отношения. Он не вмешивался в скрипичные дела жены. Ему было важно лишь то, что Майя играет, очень любит свое дело, живет им. Илья видел, как много она занимается, совершенствуется. Он гордился своей женой и знал, что с первым успехом пришло и первое настоящее осознание его цены. Май нечасто касалась в разговорах тем сплетен и закулисных игр, просто он умел читать ее лицо. Он все понял сам. И в один из вечеров сказал, приподняв пальцем ее подбородок:
– Это будет всегда. Чем выше и дальше ты будешь забираться, тем больше завистников и недоброжелателей окажется вокруг, а еще больше домыслов. Но ведь это не значит, что ты остановишься, правда?
– Я буду играть.
– Вот и славно, – он легко поцеловал ее в лоб.
Маленькая Май из девочки превратилась в прекрасную цветущую молодую женщину, и Илья наблюдал за этим чудесным перевоплощением, снова открывая в себе созерцателя. И желал созерцать Майю дальше. Уже в новой ипостаси. Он так долго ждал…
Ждал, когда она закончит консерваторию.
Ждал, когда адаптируется в театре.
Ждал, когда начнет свой путь музыканта.
Потому что если она не состоится как скрипачка – это обязательно даст отпечаток на их будущую совместную жизнь. Нереализованность Майи потом больно ударит по ним обоим.
Он это прекрасно понимал.
И ждал.
Ждал, когда она повзрослеет…
И вот теперь был готов к важному разговору.
– Устала? – спросил негромко, остановившись у светофора.
– Немного. Я всегда нервничаю на премьере, ты же знаешь, – ответила Май и уткнулась носом в пионовые розы.
Такие же цветы украшали и ее букет невесты в совершенно несвадебном месяце феврале. Правда, им двоим не было до этого никакого дела. Все осталось в воспоминаниях: красивая церемония, загородный клуб, гости, торт. И, конечно, невеста кидала букет. Поймал его почему-то Сева. Был танец – вальс, в котором Илья уверенно вел свою теперь уже жену. Только для них по-настоящему все началось позже, когда за спинами закрылась дверь номера и Майя тут же схватила его руку и стала рассматривать кольцо, точь-в-точь такое же, как на ее пальце, только размером больше. Тонкая немного выпуклая полоска золота. Ничего особенного.
Но она так внимательно разглядывала, словно не верила.
Это правда? Это действительно правда?
А потом подняла глаза и прошептала:
– Тебе идет обручальное кольцо, – и кратко коснулась желтого ободка губами.
На белом подвенечном платье было сорок три крошечные обтянутые атласом пуговицы. И когда Майя повернулась к Илье спиной, чтобы он их расстегнул, на ее лице играла озорная улыбка. Май предвкушала очередной аттракцион. Но в итоге сама почти умоляла его закончить с платьем быстрее, потому что Илья вызов принял и расстегивал пуговицы неторопливо, прерываясь на поцелуи шеи, там, где виден позвонок, аккуратного маленького уха с крохотной бриллиантовой каплей – его свадебного подарка, уже обнаженных плеч, потом лопаток… потом он предложил вынуть из прически шпильки и цветы, но Май повернулась и не дала договорить, начав целовать сама, прижимаясь так, как это делала только она… она одна.
Всю ночь шел снег. И наутро они увидели за стеклом совершенно белые кружевные деревья.
– Настоящая зимняя сказка, – прошептала Майя, не сводя глаз с окна.
Они провели за городом три дня вдвоем – гуляли, смотрели кино, заказывали ужин в номер, занимались любовью. Три дня абсолютного тихого светлого счастья.
А медовый месяц был позже – в апреле. Они улетели на неделю в Италию. Михаил Львович очень переживал, пытался образумить, рассказывал о предстоящем выпуске, дипломе, о важности репетиций именно в эту пору, только… апрель – самое красивое время в Италии, когда уже тепло, но еще нет жары. Когда все вокруг цветет, когда воздух свеж, а туристов еще нет.
Поэтому они все же улетели. Было все: Большой канал и театр Ла Фениче, площадь Сан-Марко и Дворец дожей, кофе за столиком на пьяцетте[27] и изысканная панакота[28] со свежими ягодами в ресторане. Было много солнца, много музыки и много любви…
На обратном пути в самолете Май спала, укутавшись в плед и положив голову на плечо Ильи. Любимая маленькая женщина…
За стеклом посыпал мокрый ноябрьский снег. Илья включил дворники. Майя едва слышно вздохнула. Он нашел ее руку и на несколько секунд сжал, почувствовав ответное пожатие теплых пальцев.
Зачем слова, когда можно без них?
На следующем перекрестке Илья повернул к дому и припарковался.
После теплого салона автомобиля на улице было неуютно, промозгло и ветрено. Май стояла, кутаясь в свою шубку, и ждала, когда Илья возьмет с заднего сиденья «мерседеса» скрипку. Послышался звук сигнализации – машину заперли. Илья протянул жене инструмент, а потом… у нее так смешно сидел на голове капюшон, чуть набок, что он не удержался и аккуратно его поправил, мимолетно касаясь пальцами лица. В свете фонаря снег казался мягким, почти ватным. Майя стояла с цветами и скрипкой и как-то странно смотрела на мужа.
– Как тогда, – тихо сказала она. – Ты помнишь, какой сегодня день, Июль?
– Двадцать пятое ноября, вторник, – ответил без раздумий.
– Точно. А пять лет назад это была среда.
Потом она потянула его за собой.
– Пойдем, холодно. Вивальди на улице я больше не играю.
Илья пошел за женой.
Пять лет назад была среда.
Вивальди на улице я больше не играю…
Так это что же… день их встречи? Она помнит?!
– И все же, куда ты потратила те пять тысяч? – Илья открыл дверь подъезда.
– Думаю, спустя пять лет можно признаться. Я их инвестировала в твоего друга Контрабаса.
Он молчал. И думал о том, как сильно изменилась его жизнь за прошедшие пять лет. Пять очень счастливых лет.
Уже в лифте, целуя Май в холодный нос, Илья произнес:
– Неплохое вложение.
* * *
Вспомни Контрабаса – и вот он, пожалуйста. Впрочем, Сева не мог пропустить премьеру. Всегда поздравлял. Раньше, бывало, и в театр заходил на премьеры. Но теперь – лишь звонок из Вены.
Майя прошла за Ильей на кухню, продолжая телефонный разговор. И там наблюдала, как он достает шампанское и бокалы, открывает с мягким хлопком бутылку. И, разливая напиток по фужерам, произносит:
– Передавай привет господину Контрабасу.
Майя послушно и с улыбкой ретранслировала привет собеседнику.
– Илье Юльевичу мое почтение, – ответствовал Всеволод. «Горгоныч» и «мсье Медуз» канули в Лету, как только Майя сообщила о своем грядущем замужестве. С тех пор – только Илья Юльевич, не иначе. Впрочем, и «господин Контрабас» Июля теперь звучало иначе. Не только с иронией, но и с толикой уважения. – Ладно, МайМихална, откланиваюсь. Празднуйте спокойно. Заслужили.
Майя попрощалась с другом и отложила телефон. Невеселый голос у Севки, и уезжал он в Вену совсем не в том настроении, в каком должны быть люди, приглашенные в Венский филармонический. Но ответа Майя пока так и не добилась. Впрочем, она еще и не старалась толком. Но обязательно постарается в самое ближайшее время. Только не сейчас. Сегодня… сегодня совершенно особенный день. И Майя приняла протянутый бокал.
– С премьерой, Май. С очередной великолепной премьерой.
Нельзя сказать, что он был особенно щедр на комплименты. Или, наоборот, скуп. Но Майя точно знала, что все его слова – искренни. Поэтому – согрели.
– Спасибо, – кивнула и пригубила холодного шампанского.
Он отпил существенно больше. А потом они молчали и смотрели друг на друга, забыв о напитке. Майе было что сказать, но она почему-то не спешила нарушить тишину. Может быть, потому что не могла расшифровать выражение его лица. И спустя какое-то время вдруг поняла, что он решается. Решается сообщить что-то важное. Очень важное.
– Что? – собственный голос прозвучал тихо. Но в безмолвии вечерней квартиры – отчетливо. Так же отчетливо прозвучал звук соприкосновения фужера с поверхностью стола. Июльские ладони идеально облекли ее лицо.
– Май, я хочу ребенка.
Она ждала этих слов. Майя поняла это, как только Илья их произнес. Ждала. Знала, что ждал и он. Давал ей время. А теперь оно пришло. И пора сказать ему об этом.
– Когда?
Июль моргнул, кажется, растерянно. Кажется, не ждал такого короткого делового вопроса. А Майя молчала и смотрела на своего мужа.
Прочитаешь по глазам, любимый?
– Ну… это ведь не компьютерная программа, правда? – наконец ответил Илья. В голосе слышалась так несвойственная ему неуверенность. – Нельзя сказать точную дату. Давай для начала… ты перестанешь принимать противозачаточные таблетки.
Время пришло. Время сделать тайное майское знание – явным майско-июльским. Майя повернула голову и прижалась губами к его ладони. И туда же прошептала.
– А я уже. – Выдохнула. Вздохнула глубоко. – Исполнила оба твоих пожелания.
Он сначала не понял – это было видно по глазам. Потом… потом пришло понимание. Потом – осознание. А потом…
Все его лицо, состоящее из ровных линий – прямой нос, узкие губы, четко очерченный подборок, внимательные цепкие глаза – вдруг разом потеряло всю свою твердость. И разом стало каким-то по-детски мягким, открытым. И на этом лице – неприкрытая беззащитность потрясенного взгляда. Никогда она не видела у него такого взгляда. Но и о том, что Июль станет отцом, Майя ему тоже до этого не говорила.
Севшим голосом, почти беззвучным шепотом:
– Когда?
– Ну… это ведь не компьютерная программа, правда? – у нее было время осознать эту новость. И теперь Майя могла даже чуть-чуть улыбнуться. – Нельзя сказать точную дату. – А потом прижалась щекой к его груди. Шестнадцатая, восьмая, шестнадцатая. – Но между нами только июнь, любимый.
Он обнял ее крепко-крепко. И прошептал куда-то в волосы:
– Июньский ребенок?
Майя кивнула.
За окном у какой-то машины сработала сигнализация. Она протяжно и громко издавала монотонные звуки.
Илья стоял, осмысливая то, что держит сейчас в своих руках две жизни. Две! Он не мог говорить. Что-то внутри мешало дышать. Что-то, что, отнимая дыхание, одновременно возносило его над землей, над этой квартирой, над городом, над всей вселенной. Ему хотелось жить. Очень хотелось жить, держа в своих руках эти жизни. День за днем. Год за годом. Рядом. Вместе.
Прошло немало времени, прежде чем он смог сказать:
– Девочка моя, моя Май… Спасибо.