Глава 37. Павел

Кирсанов приходил в себя очень медленно. Будто всплывал с очень большой глубины.

Сначала почувствовал запахи. Пахло мокрым бетоном. Ржавым железом. Очень давно немытым телом. Запекшейся кровью. Тот ещё коктейль. К сожалению, знакомый Павлу по работе в центрах помощи бездомным в Варшаве.

Следующим ощущением пришла боль. Тупая, ноющая. Кирсанов потёр затылок и аж зашипел от прикосновения. Ссадина и шишка легко ощущалось ладонью.

Потом заломило всё тело. Кажется, каждую косточку и мышцу. Павел мысленно провел ревизию всего тела. Перечислял про себя на латыни названия мышц снизу вверх, а названия костей сверху вниз. По результатам выходило, что у него ушибы ног, спины и, что обидно затылочной части головы. Переломов, слава богу, не выявилось. Но это он ещё толком шевелиться не пробовал.

Потом потихоньку стало проясняться зрение. Свет был яркий. Длинная лампа дневного освещения издавала неприятный угрожающий гул и моргала, рискуя дать искры и потухнуть в любой момент.

Проморгавшись, Кирсанов попробовал поднять голову и сесть на длинную деревянную скамейку. Лежать на ней было крайне неудобно. Голова закружилась и замутило. Черепно-мозговая травма. Это он и сам может диагностировать. Гематома. Ссадина.

Осталось понять, где это он. По запаху было похоже на приёмное отделение какой-то ночлежки, но никак не на медицинское учреждение. Смущало наличие железной решётки.

Дед ему рассказывал, что раньше были специальные лечебные учреждения для пьяных, где их в чувство приводили. Вытрезвители. И подчинялись они системе министерства внутренних дел. Но сейчас таких учреждений в Петербурге точно нет.

— Где я? — спросил Кирсанов скорее сам себя, чем кого-то ещё.

— Дык, в отделении. В обезьяннике. Но вы, молодой человек, не расстраивайтесь. Фёдор Михайлович, тот вообще на каторге был. И потом написал свои великие произведения, — голос принадлежат человеку из другого угла железной прямоугольной клетки. Сильно заросшему и явно давно не принимавшему ванну.

— Какой Фёдор Михайлович? — с трудом соображал Павел.

— Достоевский, батенька… Какой же ещё? Он, конечно, не солнце нашей поэзии. Но вместе с его сиятельством Львом Николаевичем продвинулись дальше всех в мировое сообщество.

— С Толстым? — Кирсанов всё ещё никак не мог понять, причём тут писатели.

— С ним! Слава богу, а то я думал нынешние молодые люди и читать не умеют.

— Я умею, — буркнул Павел и снова потрогал шишку на затылке, — Но не могу понять, где я всё-таки.

— В полиции. Вас, милостивый государь, ещё вчера привезли. Но, смею заметить, ещё не оформили. Ибо вы изволили быть без сознания.

Павел пытался соображать. Как так? Почему в полицию, а не в больницу? И если его привезли в полицию без сознания, то почему помощь не оказали?

— Вы бы позвонили кому-нибудь. У Вас есть, кому? — в голосе дядьки ясно слышалась тоска. Ему, видимо, и позвонить-то было некому.

Кирсанов снова напряг голову. Звонить? Ночью? Кому? Единственная идея — Вере. Пусть хоть кто-то знает, где он.

— А как позвонить? — тихо спросил он у бородача, похлопав по карманам. Телефона закономерно не было.

— Сей момент, батенька. Только помните, что звонок у вас один! — бомж поднялся и заскучал в железную пластину рядом с замком, — Эй! Дайте позвонить человеку!