14. Хорошее оправдание

Дарья

Я пьяная.

Я это творю только потому, что пьяная. Да-да. Только так.

Это правильное объяснение происходящему бреду. Самое нужное.

Потому что, если объяснять наступление на одни и те же грабли второй раз… Хотя, технически, это четвертый, но не будем об этом, да? А то совсем уж не по себе.

Так вот, если объяснять наступление на одни и те же грабли второй раз чем-то другим… То придется признать, что я — все же непроходимая дура.

А я, конечно, могу сама с собой кокетничать и говорить, что да, дура. Но в реальности себя таковой считать не собираюсь.

Потому что, как говорит мой психолог, это — первый шаг на пути к разрушению личности.

Так что, я — пьяная.

А он — сильный.

И целоваться умеет.

Очень сладко.

Его поцелуй сразу во мне будит утренние воспоминания, и тело, несмотря на то, что уже все получило на месяцы вперед (по крайней мере, исходя из прошлого опыта, мне как раз этого хватало) еще сегодня, уже опять радостно отзывается на самую маленькую ласку.

Оно, предатель, начало отзываться еще тогда, когда он, опять по-собственнически и совершенно в своем мудацком стиле, прихватил меня и прижал спиной к своей груди. Черт. Мне кажется, что я уже в тот момент потекла.

Само собой, ни себе, ни уж тем более, этому властному мудаку я в таком признаваться не намерена.

Но все равно, зачем-то двинулась за ним в ванную. С огромным удовольствием рассматривала дело рук, вернее, затылка своего.

Что-то ему говорила. Определенно, гневное. И, скорее всего, очень хотела, чтоб ушел.

А он услышал меня правильно.

И сделал так, как я хотела.

Не ушел.

И вот теперь, пытаясь опять грубо поиметь меня языком в горло, только усугубляет мое невменяемое состояние, доводя желания пьяного тела до абсурда.

Я, по-моему, сопротивляюсь. Ну, делаю вид. Потому что все же этого гада ненавижу.

Всей душой ненавижу.

И всем телом хочу.

Вот что за дичайший парадокс?

Когда я поняла, что любовь моя к мужу превратилась в ненависть, мое тело меня полностью поддержало в этом решении. И больше не волновалось ни на ласки (если они случались, каким-то странным образом), ни на прикосновения, которые прежде казались мне огненными, цепляющими. Я не получала удовольствия в постели, не хотела даже показывать, что мне приятно. За это тоже, естественно, получала, усугубляя таким образом яму, в которую летела. Но ничего не могла с собой поделать.

Я возненавидела своего мужа и не могла хотеть с ним секса. Физически. Даже ради сохранения собственной жизни.

И поэтому я всегда была четко уверена, что секс, конечно, без любви возможен, а вот хотение, желание другого человека, до трясучки, до онемения всех нервных окончаний разом, как и получение оргазма, без любви невозможны. Физически невозможны.

Этот властный мудак заставил меня поменять свое мнение.

Потому что я его терпеть не могу чисто по-человечески.

И хочу чисто по-женски.

А алкоголь убивает все человеческое.

Так стоит ли удивляться, что я поддаюсь?

Стоит ли удивляться, что я сама обнимаю, сама позволяю иметь себя орально, пока что языком, но, черт, как же я хочу сейчас его вкус! Как же я этого хочу, невыносимо!

Настолько, что выворачиваюсь из его рук, опускаюсь на колени и начинаю торопливо расстегивать брюки.

И наплевать мне, что вот только что, буквально минуту назад, я со всей дури саданула его головой в подбородок, а до этого крайне удачно попала сумкой со спортивным инвентарем.

Плевать.

У меня все горит внутри, все полыхает, и я сдерживаюсь из последних сил, чтоб не начать томно стонать, как шлюха.

Но, когда я расстегиваю брюки, обхватываю его член, стонет уже он. Упирается рукой в косяк, зарывается другой ладонью в мои волосы на затылке и толкается в раскрытый в готовности рот.

Я вся дрожу, умираю просто в этот момент, в глазах сплошные микрофейерверки удовольствия.

Это что такое значит? Это возможно кончить, когда делаешь минет мужчине? Даже не касаясь себя? Это как так?

Я настолько изумляюсь своей реакции, что даже ничего не делаю. Да и не надо.

Он, как всегда, руководит процессом. Держит меня, чтоб не выворачивалась, и жестко имеет в рот. А мне остается только горло расслабить. И постараться не давиться.

И еще постараться не кончить от одного только его запаха, настолько влекущего, что слюни сами собой выделяются в диких количествах.

Это грязно, так грязно, как и все, что между нами происходит с самого начала. Это аморально и безумно.

Но ничего лучше я никогда не испытывала.

Он тяжело дышит, матерится, берет меня, жестко и грубо.

И вдруг внезапно останавливается, выходит. Это настолько неожиданно, что я с протестующим шипением тянусь обратно к его члену.

— Нет уж, Дарья Викторовна, я хочу тебя выебать в кровати, — хрипит он, поднимая меня за локти и придерживая, чтоб не упала, — для разнообразия.

И, пока я не начала протестовать, затыкает опять поцелуем. Вылизывает жадно рот, его ухоженная борода немного колется, и это так приятно.

Мы продвигаемся в комнату, по пути раздеваясь, сдергивая друг с друга одежду, путаясь в его штанах, потом в моих леггинсах, рыча и хрипя на разные лады.

И, когда, наконец, добираемся до постели, в голове у меня еще более безумно и пусто, чем в самом начале этого дикого вечера, когда я, не глядя, швырнула на голос сумку.

— Поворачивайся, — командует он и, не дожидаясь, пока я выполню его приказание, сам рывком разворачивает меня, ставит в коленно-локтевую. Опять матерится. Уже восхищенно. А я невольно (или специально?) изгибаюсь, прекрасно зная, что со спины очень даже круто смотрюсь.

И он это подтверждает, притормозив, медленно проводя ладонями по спине, спускаясь к талии и бедрам.

— Дай посмотрю на тебя, — он раздвигает мне ноги, укладывает жестко щекой на постель, опытные пальцы ныряют между ног. Ох, мамочка моя!

— Течешь, да? Хитрая кошка, — бормочет он жарко, пальцы вытворяют что-то невероятное, волшебное, отчего я в самом деле начинаю себя чувствовать похотливой кошкой и еле сдерживаюсь, чтоб не замурчать.

А вот уже и не сдерживаюсь!

И мне плевать, как это выглядит! И плевать, что он про меня в этот момент подумает! Мне настолько хорошо, что я готова умолять его продолжать!

Но он — истинный мудак и мучитель. И он останавливается. Ах, мерзавец!

— Потерпи, Дарья Викторовна, — ладони жестко фиксируют меня за талию, а потом я чувствую восхитительное, такое нужное мне сейчас давление члена, скользящего в меня.

И да!

Это лучше пальцев! Ужасно хочется подмахнуть и заставить как можно быстрее войти полностью, заставить двигаться так, как мне сейчас необходимо. Но лапы железно держат, не дают пошевелиться, голос издевательски похрипывает:

— Куда рвешься, Дарья Викторовна? У нас вся ночь впереди…

Мне остается только обессиленно и злобно кусать подушку и нечленораздельно мычать проклятия в адрес этого невыносимого, жуткого, властного, жестокого мудака!

Который сейчас так мучает меня, так мучает!

А потом он заходит полностью, выходит, вызывая аханье и протяжный стон, и сразу резко загоняет себя в меня!

И я кричу. Не сдерживаясь. Настолько это прошибает. До слез, до боли, до самого дна моей продажной и такой готовой сделать что угодно, лишь бы получить обещанное невозможное удовольствие, души.

— Кричи, кричи, Дарья Викторовна… Мне нравится…

И я выполняю его приказание. И еще раз. И еще. И еще.

И, когда меня разрывает на части от удовольствия, последней связной мыслью, перед тем, как кануть в пучину безжалостного разврата, становится закономерная. Что у меня есть серьезное оправдание всему происходящему безумию.

Я пьяная.

Утешайся этим, Даша.

Когда все закончится.