Глава 2
- Уволю! Ты, Некрасова, совсем оборзела? Мало того, что задержалась на час, так ещё и с ребёнком заявилась! У нас что здесь детский сад? - Анатолий Никифорович, или Толик, как мы зовём его за спиной, швыряет в меня смятый листок. Обычно мне удаётся увернуться, но сегодня я в плохой форме, а потому забракованная начальником статья попадает мне прямиком в лоб. - Ты для стенгазеты, что ли, пишешь? У нас солидное издание, как я такое в печать пущу?
Солидное издание, ага, сейчас! Газетёнка, с тиражом в три с половиной тысячи экземпляров, и добрая половина из них идёт на растопку гаражных печей.
- Что это за хрень? Кто ж станет читать про какой-то шахматный турнир?
- А других в городе не проходит...
- Да что ты? А в "Вестнике" на прошлой неделе про конкурс красоты писали! Вот, - тычет пальцем в чёрно-белые снимки на шестой странице конкурентного издания, - а ты говорила их у нас тоже нет...
Докопался... Там и не конкурс вовсе. Так, три местные клуши в безвкусных платьях по школьной сцене прошлись, а раздули целое шоу! Да и вообще, мне не до этого сейчас! У меня катастрофа! Мир рушится по кирпичикам, и если я как можно скорее не найду Верку, под грудой кирпичной крошки и помру.
За Соней станется, она весь дом до основания разнесёт! Спокойная, ага, сейчас! С матерью, может быть, а вот меня даже слушать не стала, когда я ей сотню аргументов привела, чтоб утопающее в рюшах платье оставить дома. Разревелась, наконец, вспомнив, что на материнском плече обиды переживаются легче, и так быстро убегала из зала, что добрую половину коробок снесла. Я их минут двадцать складывала, под её вой: "Хочу к маме"!
- Проворонила, признаюсь. Но про шахматные турниры тоже должен кто-то писать.
Не всех же только голые коленки интересуют. Кстати, мне ещё Соньке колготки застирать нужно. А то пока мы к редакции бежали, она прямо в лужу упала. А потом опять плакала минуты три, ведь новенькое платье тоже пострадало.
Вот почему детям стоит прислушиваться к взрослым! А некоторым взрослым не стоит рожать, потому что отстирывать от одежды пятна в полевых условиях я не умею! Да, на кой чёрт мне эти заботы?!
- Бездарность ты, Некрасова! Ладно, давай сюда свою писанину, один хрен что-то печатать нужно. И интервью с Довлатовой чтоб к завтрашнему утру было готово! Мы его на первую полосу пустим.
- Будет сделано, - соглашаюсь, не имея ни малейшего представления, как всё успею, и, наконец, выхожу от главного. Иду прямиком к своему столу, вымученно улыбаясь на понимающие взгляды коллег. И Соне улыбаюсь, ей и так досталось: мать усвистала в неизвестном направлении, банты съехали с макушки, ведь руки у меня растут не из того места, а обедает она вредным хот-догом. Детям же можно хот-доги?
- Старый хрен, - сажусь на краешек Ириного стола и устало растираю виски. - Что делать-то? Я ни в жизнь материалы не обработаю...
- Всё так плохо, да? - подруга косится на мою племянницу и сочувственно пожимает мою коленку. - Ну хочешь, я за тебя напишу? Ты, главное, в детский дом съезди и интервью возьми. Меня этот лысый чёрт ни за что не отпустит, пока я с рекламой не разберусь.
- Хочу! Ира, спасай! Я тебе всё на почту скину, ладно? - оживляюсь, подрываясь с заваленного конфетными фантиками стола, и складываю руки домиком. - Ты меня очень выручишь!
- Ладно, уж. Только если что не так, меня не вини. Неспроста же Толик мне статьи не поручает.
Да к чёрту Толика! И репутацию к чёрту! Мне сейчас о другом думать нужно: впереди целый час в компании с суровой директоршей детского приюта, а после... А о том, что ждёт меня после, даже думать не хочу, слишком уж рана кровоточит.
- Сонька, - командую перемазавшейся майонезом девчонке, чтоб она поскорее собиралась, и наспех закидываю в сумку всё необходимое.
- А колготки? - возмущается она, пока я тащу её за руку по коридору. - К папе в таких нельзя. Вдруг не захочет такую дочку?
- Захочет, иначе ему придётся иметь дело со мной!
Хотя, кого я обманываю? Всё равно от моей расправы Некрасову не убежать. У меня руки так и чешутся приложиться к его наглой роже. Он на святое покусился - на мои чувства к родной сестре, а такое просто не забывается! Даже беседуя с вполне себе доброжелательной директрисой, только о своей мести и думаю. Что сначала предпринять: голову ему открутить или оторвать самое ценное? Чтоб больше не звенел ими на всю округу?
- А здесь у нас детки помладше. Вот Лидочка, ей четыре, - женщина подзывает к нам симпатичную малышку в красивом сарафане и сажает её к себе на колени. - Лидочка у нас уже год.
Бедная...
- Мать лишили родительских прав. Видите, - её рука скользит по детскому плечику, отодвигая края футболки, и обводит указательным пальцем три одинаковых рубца. - Сигареты об неё тушила, паскуда. Господи, вы ведь там всё подкорректируете?
- Конечно, - киваю, ничуть не виня Татьяну Викторовну за веское словцо, но в блокноте делаю пометку: "Ира, паскуду убирай". - Скажите, а как давно вы здесь работаете?
- Без малого двадцать лет.
- Тяжело, наверное, ежедневно видеть такое?
- Не без этого. Когда только сюда пришла педагогом, меня уверяли, что с годами проще станет. Мол, ко всему человек привыкает. А я так и не научилась. Это же дети... Иной раз, как новенькие поступят, весь вечер дома реву. Да и здесь реву, вместе с ними.
- А как, вообще, ребёнок попадает в ваш детский дом?
- Как? Да как и везде. Груднички-отказники сначала в доме малютки живут. Ну как дом? Дом это громко сказано - пятый этаж роддома. Там их какое-то время медсёстры выхаживают, а потом перевозят в соседний город. А уж когда подрастут, если в семью не забирают, уже сюда.
- А семьи? - сглатываю ком в горле, краем глаза взглянув на притихшую племянницу. - Матери, например. Бывает, что они сами сюда детей сдают?
- Нечасто, но пару раз на моей памяти было.
Значит, вот оно как...
- Сдают, а потом пороги обивают. А вообще, здесь в основном полные сироты при живых родителях. Ближайшим родственникам до них никакого дела нет, вот государство и растит.
Интересно, если б не было меня, Верка смогла бы так? Сюда отдать, пока свои проблемы не утрясёт? Вряд ли... Хотя, здесь о детях всяко лучше меня позаботятся. И оденут, и обуют, и тарелку супа нальют... Господи! Даже думать о подобном не смей, Василиса! Найду Верку и голову оторву! Выключаю диктофон и прячу его в куртку.
- Татьяна Викторовна, может, вам что-то необходимо? Я об этом в статье напишу, глядишь и откликнется кто?
- Нужно, - Лидочку спускает с колен, а в руки берёт сложенный вдвое тетрадный листик, что прятала в кармане. - Я как чувствовала, набросала. Вот, к примеру, кровати. В некоторых комнатах их ещё с советских времён не меняли. Пружины торчат, детям в бока впиваются.
Так и пишу: кровати.
- Матрасы, это само собой. С игрушками, слава богу, всё хорошо, но они же имеют свойство ломаться. Вот в прошлом месяце нам молодые мамочки города помогли, памперсы принесли.
- Памперсы?
- Да, детки-то разные. Кто-то уже из ползунков вырос, а до сих пор писается. Так с этим и боремся. Пелёнки опять же, впитывающие. Постельному тоже рады будем. Государство, конечно, бюджет выделяет, но вы же знаете, что депутаты всех проблем предусмотреть не могут. Канцтовары: пластилин, краски, фломастеры, ручки...
Господи. Я тут уже пятьдесят минут сижу, и с такими темпами просижу ещё столько же!
- Знаете, - обрываю женщину, не забывая улыбнуться, и, заложив блокнот ручкой, наконец, его закрываю. - Вы мне список свой дайте, а дальше уж я сама.
А то я от приезда племянницы до сих пор под впечатлением, а тут вон сколько детей. Глаза грустные, носы грязные... Хоть и самой садись, да слезами умывайся. Понарожают, а потом вон, их дети никому не нужные в поисках материнской любви к Татьяне Викторовне жмутся.
- Тёть Вась, - Сонька после такого зрелища тоже поникла. Вцепилась в рукав моей куртки и торопливо семенит ногами, с трудом подстраиваясь под мои шаги.
- Чего? - останавливаюсь на крыльце и заглядываю в свежее детское личико. Кудряшки растрепались и теперь торчат в разные стороны. Причесать бы её.
- А это садик такой?
- Вроде того, - щёлкаю на фотоаппарат старое мрачное здание, а девочка рядом со мной стоит и распушившуюся косичку на палец накручивает. - Только они здесь целыми днями.
- Их вечером домой не забирают?
- Нет, - что поделать, им повезло меньше. Или просто мамки не такие находчивые, и на порог родне своих отпрысков подбросить не догадались.
Вот ведь умора: столько лет восхищалась Вериной самостоятельностью и любовью к дочке, чьими фотками она заполонила свои социальные сети, а это, оказывается, лишь ширма была. Кукушка Верка, самая настоящая!
- Тёть Вась?
- Чего? - вздыхаю, всерьёз озадачившись вопросом, под каким углом лучше этот сарай снимать, а ребёнок настойчиво меня за рукав дёргает.
- Ты же меня в такой сад не отдашь? - глаза грустные, а губы дрожат. Господи, отмотайте плёнку назад и запретите мне открывать сестре дверь! Я хочу свою жизнь, и переживать я хочу лишь о ржавой воде...
Я не знаю, нужно ли вам подробно о Максиме рассказывать? Не о том, который бракованный кобель, а о том, в чью честь я этого кобеля назвала. Просто в двух словах и не опишешь... Ладно. В общем, он моя первая настоящая любовь. Первая и единственная, но это пока, ведь надежды на обретение женского счастья я не теряю.
Мы на концерте познакомились, в местном ДК. На мне тогда платье такое было... в крупный белый горох. Помню, я ещё воротничок на нем крахмалила. И выглядела я в нём как школьница, причём отличница. Вот поэтому-то Некрасов меня и заметил. На рок-концерте в таком наряде, знаете ли, выделяешься.
Сейчас и не вспомню всех подробностей, но роман у нас закрутился стремительно. Он же обаятельный, зараза. Высокий, на две головы меня выше, подтянутый, разговорчивый... Из недостатков только слабость перед женской юбкой, но о ней я узнала позже.
К чёрту, не время для воспоминаний сейчас. А то увижу его и поплыву. Мы с Соней как раз стоим под дверями его студии. У меня руки трясутся, у Соньки перемазанные грязью коленки - похолодало.
- Я красивая? - спрашивает уже раз седьмой, и я без заминки киваю.
Ведь, так оно и есть, даже неряшливый вид общую картину не портит. Сейчас смотрю на неё и Некрасова вижу: глаза его, лоб, волосы, даже ямочки на щеках, когда улыбается. А вот губы и нос Веркины. Интересно, будь у нас совместные дети, тоже походили бы на ангелочков?
- Тёть Вась, идём?
А куда деваться? Это ведь его дочь, и, судя по всему, именно поэтому Вера ко мне и заявилась. Не знала же, что мы как в море корабли разошлись. Опять киваю девчонке и толкаю тяжёлую скрипучую дверь, не сразу привыкая к полумраку. Слышу музыку, щелчки фотоаппарата, какой-то гундёж и противный женский смех, а вот картинка никак перед глазами в кучу не соберётся. Может, и к лучшему? Вдруг непотребствами занимается? Он ведь это любит...
- В пояснице прогнись, - его голос я узнаю сразу. На него у меня специальный радар — сердце, как услышит, так и принимается барабанить. - И за шеей следи. Да, вот так.
- Чего там такое? - шепчет племянница, спрятавшись за моей спиной, а я не знаю, что и ответить. Две девицы в одном белье лежат на двуспальной кровати, а её папочка взобрался на стремянку и пытается нужный ракурс словить. Конечно, знаю я, куда он на самом деле пялится!
- Макс... - тянет рыженькая, заметив моё появление, но гуру эротических съёмок до неё никакого дела нет. Щёлкает, как из пулемёта строчит, лишь чудом не свернув себе шею в такой неудобной позе.
- Макс! - а вот на мой хорошо поставленный голос реагирует молниеносно. Дёргается от неожиданности и валится на пол вместе со стремянкой. Поделом ему, надеюсь, что-нибудь сломал.
- Какого хрена?
- И я очень рада. Девочки, налейте ребёнку чая, а мы здесь немного побеседуем.
Знать бы ещё как начать. Собеседница из меня та ещё... Ненавижу его всем сердцем, а ладошки всё равно взмокли. Хоть бы растолстел ради приличия, а то осознавать, что ему развод пошёл только на пользу, оказывается, больно. Плечи стали ещё шире, на коже свежий загар, и даже полоска от кольца на безымянном пальце уже сошла. Впрочем, у меня тоже...
- Перекрасилась? - когда пигалицы без лишних вопросов скрываются с Сонькой в небольшой каморке, завешанной старой шторкой, Некрасов уже сидит на стуле. Вальяжно, закинув чистый (кто бы сомневался) кроссовок на коленку. Сидит и смотрит, даже не подозревая, что через пару минут говорить о моей причёске ему расхочется.
- Зря, тебе не идёт.
- А я твоего мнения не спрашивала, - держу лицо, а саму так и подмывает покоситься в зеркало, что висит на стене чуть левее его головы. Что, правда, так плохо?
- А я всё равно скажу: ты после развода, Василиса, совсем исхудала. Что, так и не научилась пользоваться плитой?
- А ты всё ещё таскаешь в свою постель бестолковых студенток? - ну вот, с потрохами себя сдала. И кто за язык тянул? Нет бы в лоб: так и так, ты чёртов козёл, и я бы с удовольствием закопала тебя на заднем дворе дачного участка...
- Ревнуешь?
- Переживаю. Венерических заболеваний вокруг тьма-тьмущая, а ты мне здоровый нужен.
Сама поднимаю до сих пор лежащую на полу стремянку и сажусь напротив Некрасова на нижнюю ступеньку. Только бы не свалиться, а то конструкция шаткая...
- В общем, у меня для тебя две новости.
- Надеюсь хорошие?
- Как знать... Начну с первой: ты чёртов бабник, и я проклинаю тот день, когда вышла за тебя замуж.
- А ты стерва, и я буду праздновать день нашего развода до конца своей жизни. А, вообще, это я уже слышал, так что новость неактуальна, - Максим наводит на меня объектив и принимается теперь щёлкать меня, этим лишь больше нервируя. Господи, я уже и забыла об этой его странной привычке. Наверное, потому что все семь толстых альбомов спрятала под кровать - единственную мебель в моей квартире, после шкафа и кухонного гарнитура. Чёрт, мне что теперь с Соней спать? На пол же её не положишь...
- Ну, а вторая какая? - отвлекает меня от мыслей о том, писаются ли дети во сне в таком возрасте, мой бывший муж, который уже подобрался ближе, и берёт меня крупным планом, усевшись на корточки у моих ног.
- Я с первой ещё не закончила. Ты спал с моей сестрой.
Наконец-то, интерес к съёмке Максимом утрачен... Роняет камеру на колени и хлопает своими длинными ресницами. Очень длинными, от них даже тени на щеках...
- Это вопрос или как? Потому что я всерьёз начинаю опасаться за твоё психическое состояние. У тебя нездоровая паранойя...
- А у тебя нездоровая тяга к случайному сексу. И нет, я не спрашиваю. Потому что вот тебе новость номер два: эта девочка, - тычу указательным пальцем на шторку, - ваша с Верой дочь.
Господи! Вот произнесла вслух и поняла, насколько всё в моей жизни ужасно. Ладно б любая другая, у него их столько было, но Верка...
- Ты рехнулась, Вася.
- У неё пятачок! - вскакиваю вслед за супругом и иду за ним по пятам, ещё трижды повторяя факт, от которого не отмахнутся.
- Пятачок? Какой ещё, на хрен, пятачок? Ты совсем уже?
- Этот, - задираю белую футболку, с жадностью проходясь взглядом по знакомым кубикам, и, наплевав на его протест, стягиваю её через голову. Пихаю в спину Некрасова и лишь в паре шагов от зеркала даю своим пальцам немного остыть от близости его кожи. Зря лапала, всё равно не увидит.
- Дай свою камеру, - командую, а он и впрямь считает меня идиоткой. Крутит пальцем у виска, и не торопится выполнять просьбу. - Плевать, повернись, я на телефон сфотографирую.
- Видишь, - качество, конечно, не очень, да и дрожь бьёт, но в целом суть я уловила. - У Сони один в один такое же...
- И? Я родимых пятен на жопе штук двадцать за свою жизнь повидал, так что, это все твои близкие родственники? - его рот искажает недобрая ухмылка, а густая бровь изгибается изящной дугой. - Ты окончательно двинулась, Василиса. И сестра твоя за компанию. Наверное, это какой-то семейный недуг.
Недуг?! Слышу и окончательно срываюсь с катушек! Он, значит, развлекается, не заботясь о предохранении, а как заходит разговор об ответственности, прячет голову в песок?
- Вот же зараза! - хватаю первое, что попадается под руку — тубус, в котором он хранит свои макеты - и принимаюсь осыпать его голый торс беспорядочными ударами. - Вечно у тебя так: Вася дура, а ты белый и пушистый! Ещё скажи, что верность мне в браке хранил!
- Даже не собираюсь, - уворачивается от очередной порции тумаков и спасается от меня за своим рабочим столом. - Ты же упёртая, как баран! У тебя на всё своя версия!
- Конечно! И шалаву эту с вишенками на заднице я выдумала! - плюю на свидетелей, что наверняка прислушиваются к нашему разговору, и бросаю своё оружие ему в голову. Онлоб трёт , а я от злости пинаю софтбокс*, который лишь чудом не валится на чёртову двуспальную кровать. - Кобель! Как был бабником, так им и помрёшь!
- Не самый худший вариант, между прочим! Уж лучше баб как перчатки менять, чем жить с истеричкой!
- Это я истеричка? Да я до брака с тобой была ангелом!
- Мы на рок-концерте познакомились! Очнись, детка! Ты оделась, как ботаничка, и налакалась водки с Колой, которую пронесла в зал под курткой! - вот же ж... Было, открещиваться не стану! Но я хотя бы помню с кем и когда спала.
- А ты мне пять лет вешал лапшу на уши! "Васёна, я еду снимать свадьбу!" , "Василиса, сегодня задержусь, подвернулась подработка!" А сам? Сам с Вишенками развлекался!
Вот теперь софтбокс падает. Разваливается, осветив мрачную студию последней вспышкой, и мы окончательно погружаемся в темноту. Я тяжело дышу, схватившись за ошалевшее сердце, а бывший муж почти беззвучно куда-то шагает.
- Новый купишь, - зажигает свет и тычет пальцем на поломанное оборудование. - А что касается девочки... Я твою сестру пару раз в жизни видел. И то, уже с пузом. Так что другого дурачка поищите, если, конечно, найдется желающий поверить в эту чушь.
- Чушь? Вот сам ребенку это и скажешь, - одёргиваю сбившуюся на талии куртку и, нервно мазнув по волосам, приглаживаю причёску. - Сонечка! Выйди к нам.
- Совсем уже? Не надо ей никуда выходить, - Максим шипит на меня, спешно натягивая футболку, а я не собираюсь сдаваться. - Что я с ней делать буду?
- Знакомится, для начала. А дальше, как знаешь...
Тем более что девочке явно не терпится. Она выбегает из-за штори, и становится по стойке смирно прямо напротив своего папы. Пигалицы, похоже, поколдовали над её бантиками, курточку сняли и поправили дурацкое платье, в котором не то что к отцу, а к Деду Морозу можно смело идти. Жаль, что фотоаппарат так и лежит на стуле - сними он стоящую перед ним малышку, этот кадр стал бы лучшим в его коллекции... Даже над названием думать не надо - счастье, как оно есть.
*Софтбокс – одна из разновидностей световых модификаторов; насадка на источник света, предназначенная для создания мягкого рассеянного освещения без резких бликов.
- Правда, папка у меня красивый? - Соня с жадностью вгрызается в сдобную булку и прямо с набитым ртом поёт оды Некрасову. Даже на голодного кота не реагирует, а он уже минуты две трётся о болтающиеся под столом детские ноги.
- И большой такой... Как шкаф! Тёть Вась, а я ему понравилась?
Киваю, совсем неуверенная, что детей можно так нагло обманывать, и подливаю девочке ещё чая. Вот и какая из меня тётка? Вместо горячего вкусного ужина, у нас выпечка из соседней кондитерской. И та сладкая, ведь, как оказалось, рыбники и беляши она даже под дулом пистолета есть отказывается... Не то чтобы я проверяла, ведь никакого пистолета у меня нет, но давила на неё долго, словив при этом несколько осуждающих взглядов стоящих позади покупателей.
- Ой, нужно было его сфотографировать. Чтоб ребятам показать, а то они не верили, что он существует! Будто всю Землю облететь это быстро!
- Землю? - смотрю на неё так же, как мой бывший муж пялился на меня, уверенный, что я тронулась умом, и так и опускаю чашку, не коснувшись её губами. - Какую ещё Землю?
- Так нашу! Ну, тёть, Вась, вы даёте! Он же лётчик! Мне мама говорила! Что папа полетел в кругосветное путешествие, а так как планета у нас большая, он на мои утренники приходить не может! А теперь вернулся и хочет со мной познакомиться! Только я не поняла, зачем он тогда этих тётенек фотографировал. И почему они не в костюмах? У проводниц в самолётах разве не должно быть костюмов?
А Верка-то не лыком шита! Ей бы сказки писать, глядишь, прославилась бы!
- В самолётах стюардессы. А форму они, наверное, стирают. Столько лет в воздухе как-никак, испачкались. Сонь, - протягиваю девочке салфетку и принимаюсь убирать со стола, - нам уже спать пора. Ты там зубы почисти, лицо умой...
Дети ведь это определённо делают. Познать все прелести материнства к тридцати мне не довелось, но я же не пещерный человек!
- Хорошо. А купаться будем? Я все волосы в повидле испачкала, - малышка спрыгивает со стула и довольная собой демонстрирует мне слипшийся на кончике хвост. Принесла же нелёгкая Верку на мой порог!
И почему у нас в семье нет кучи родственников? Уж лучше целый час подписывать открытки для многочисленной родни на праздники, чем оказаться единственной, на кого можно повесить ребёнка! Хорошо хоть не младенец, а то подгузники менять куда ответственнее...
- Будем. А ты, кстати, сама моешься? - не такая уже и маленькая! Ходит на унитаз, вон, посуду моет, если сестра, конечно, не обманула. А за ней станется, Верка ещё та затейница, такую легенду выдумала!
- Сама, - Соня гордо кивает, но прежде, чем я успеваю выдохнуть, поясняет. - Только волосы мне мама мылит. И мочалкой тело трёт. А купаюсь сама...
Да что ты? Выхожу вслед за девчонкой из кухни и закрываю дверь, не позволяя коту увязаться за нами. А то Макс уже начеку, недаром паркет царапал, пока мы ужинали - подкоп рыл, наивно веря, что пролезет в щель.
Итак, я женщина. И пусть детей мне бог не дал, материнский инстинкт в каждой есть. Осталось только его пробудить... Ласково глажу малышку по голове, а когда она отворачивается и усаживается на пол у одной из коробок, вытираю ладонь о домашние штаны - макушка у неё тоже в повидле. А значит, купания не избежать.
- Ты пока поиграй, а я ванну помою, - и наберу, я в детстве только так и мылась. Вместе с Верой, которая постоянно отбирала у меня игрушки.
- Мне с пеной! - слышу и, уставшая донельзя, клятвенно обещаю её желание выполнить. Знать бы ещё, почему всё это должна делать именно я? Когда в пятнадцати минутах езды, её папаша преспокойненько разглядывает полуголых позирующих моделей?
- Козёл, и Верка козлиха, - тру так, чтоб ни один микроб на дне не уцелел, и беззвучно глотаю слёзы. Не смогу. Хоть режьте меня: ни простить их, ни понять никогда не смогу. Не после того, как одна усвистала, не забыв черкануть парочку строк, а второй и двух слов не сказал, как статуя замерев посреди студии. Только кивал, как болванчик, пока Сонька ему всякую ерунду рассказывала.
- Не моя она! Я твою сестру видел-то пару раз, - схватил меня за руку, когда мы, наконец, решили покинуть его публичный дом, и белый как полотно, бегал глазами по моему лицу. Поддержки искал, что ли?
- Урод ты, Некрасов, - а когда не нашёл, так и остался глядеть нам в спину. Надеюсь, рыжая его утешила...
- Вот, - слёзы мне приходится спешно утереть, ведь племянница, как приведение, внезапно прокрадывается в ванную. - Я своих уток нашла и куклу Марину. Вы мне ложку чайную дадите?
- Зачем это? - высмаркиваюсь прямо в полотенце для лица, а ребёнок уже бросает в воду своё богатство.
- Марину кашей кормить!
- Ну, если Марину кормить, конечно. Сама залезешь?
- Да.
Дожила... Позабыв о коте, толкаю кухонную дверь, а неугомонный пёс только этого и ждал. Виляет хвостом, радостно лая на забравшегося на подоконник гостя, и теперь вовсю старается ухватить его за болтающийся хвост. Ещё этого мне не хватало!
- Макс! - на пса кричу, а вместо него реагирует Вася: спрыгивает на стол, смахивая с него остатки недоеденной Соней булочки, и со всех лап мчится прочь от преследователя.
- Тёть Вась, ложку!
- Мяу, - поддерживает племянницу кот, и через мгновение что-то с пронзительным лязгом валится на пол в зале...
- Ложку мне-е-е! - только хочу побежать в гостиную, да только кукла Марина сейчас важнее. Хватаю грязную со стола - Сонька отмоет, не зря же её мать так расхваливала - и сначала забегаю в ванную, где девочка уже плещется в пене. Отдаю без лишних слов, разворачиваюсь на пятках, а животные уже тут: Вася забился в угол и шипит во всю мощь своих лёгких, а пёс радостно вокруг него прыгает, наверняка предвкушая поздний сытный ужин...
Это дурдом, и будем честными, здоровому человеку в таком учреждении не место. А я здоровая: с первым встречным не сплю, от кого попало не рожаю. И детей не бросаю... Наоборот, чужих рощу уже целые сутки!
- Макс, идиот! - хватаю бедолагу за ошейник и волоком тащу в кухню, тут же отрезая его от перепуганного бедолаги дверью. А что булка на полу валяется, так это приятный бонус. Не умрёт же пёс от пары сдобных крошек?
- Тёть Вась, а воду как включать?
Я закатываю глаза к потолку и прежде чем отправиться на подмогу ребёнку, в отходящего от шока кота бросаю тапкой - он внаглую на мои кроссовки испражняется! Вера век не расплатится...
- Смотрите, сейчас пены ещё больше будет! - конечно, я за этот шампунь семьсот рублей отдала... - Вы воду включите?
Нет.
- Конечно, - говорю вместо этого, совершенно спокойная, на первый взгляд, и с дурацкой улыбкой на губах забираю у Сони профессиональное средство. Сэкономила, называется... Теперь либо новый шампунь покупать, либо опять на парикмахерскую тратиться.
- Давай сразу тебя намылю? - отыскав в её вещах мочалку, капаю гель на жёлтую рукавичку-цыпленка, и пока она катает по волнам горемычную Марину, то и дело окуная куклу лицом в тёплую воду, заботливо натираю детскую спину. Точнее, тру, правую лопатку, надеясь, что чёртов пятачок растечётся и сгинет в белой пене...
Ну, ведь нельзя исключать вероятность, что сестра меня надула? Может, выдумала всю эту историю, чтоб Некрасов не возмущался из-за внезапно свалившейся нам на голову малышки? Может... Но мне и тут не везёт: родимое пятно до сих пор красуется на светлой коже.
- Какая у вас постель большая, - спустя двадцать минут, девочка в позе морской звезды валится на кровать и блаженно потягивается, подминая под себя мою единственную подушку. А я впервые радуюсь, что и впрямь - ипподром. При всём желании ночью не встретимся! - А Ваську можно с собой взять?
- Мы, вообще-то, с Максом спим... - а он с Васькой не уживётся, как пить дать. Видимо, вселенная так распорядилась - Васьки с Максами редко общий язык находят. - Так что пусть дальше на подоконнике валяется. Ему вроде нравится.
- Жалко... Тогда чур я с собакой обнимаюсь! - командует, и сгребает утихомирившееся животное в свои объятия. А я не против, главное, чтоб ко мне не лезла. Я всех этих телячьих нежностей жуть как боюсь.
Сюсюкаться с детьми тоже надо уметь, а я не привыкла ещё: головой понимаю - родная кровь, а слёзы на глаза вовсе не от умиления наворачиваются. Ладно, высплюсь и проще станет. Глядишь и выход найду на светлую-то голову!
- А! - да только с этим электровеником разве поспишь? Срывается с места и прыгая, как слон, убегает из спальни, а через минуту возвращается с толстой книжкой под мышкой. Этому дню просто не видно конца!
- Вот. Мы с мамой здесь остановились, - сейчас она особенно на Верку похожа. Пальцем тычет на нужную страницу и, натянув одеяло до подбородка, крепко жмурится, делая вид, что спит. - Всё, я готова слушать. Ой, тёть Вась!
- Чего?
- А там кто-то коробку уронил и мамины чашки разбились. Не страшно?
- Нет, - качаю головой, совсем позабыв, что сражения четвероногих монстров не проходят бесследно, и, смирившись со своей участью, принимаюсь за чтение.
Что мне этот сервиз, пусть и семейный? Семьи-то и нет больше. Её, в отличие от чашек, никаким клеем не склеешь...
Обычно меня будит пёс. Или будильник, тут последовательность не так важна. Всё равно разница между пронзительной трелью одного и шершавым языком другого, больше пары минут не составляет. А сегодня... Кто-то так настойчиво долбит в дверь, что даже терьер испуганно прячется под одеяло, не решаясь комментировать это вторжение.
Я не сразу понимаю, почему мне так тяжело дышать, но нащупав детскую ногу на своей груди, мгновенно вспоминаю вчерашние события. Потому и выбираюсь из постели пулей, уверенная, что это Вера. Дрогнуло её сердце, ведь не совсем же она пропащая! Помыкалась сутки, обмозговала и в пять утра пришла своё возвращать!
Бегом мчу в прихожую и от нетерпения так сильно наваливаюсь на дверь, что плечо ощутимо простреливает. К чёрту боль, это самая малая плата за моё скорое освобождение. Раз прокручиваю ключ в замке, второй, и даже умудряюсь растянуть губы в улыбке... Правда, сходит она с лица мгновенно, едва мои голые ноги обдувает прохладным подъездным воздухом.
- Васён, - муж. Бывший. Собственной персоной.
Я хватаю с вешалки плащ, ведь стоять перед ним в безвкусной сорочке последнее, чего мне сейчас хотелось, а он упирается лбом в свежую штукатурку. И качается на ватных ногах...
- Тошно мне.
- Наверное, съел что-то не то, - выдаю насмешливо, выразительно поглядывая на початую бутылку в его руке, и удивлённо ойкаю, когда он нагло проходит внутрь, пихая мне в лицо свою ветровку. Чего они все удумали? Ходят сюда, как к себе домой!
- Нет, Вась, не в виски дело... У меня память на лица хорошая. Я всех помню, Вась, всех! - мужчина садится на один из Сонькиных баулов и тычет пальцем в свой лоб. - Ни разу в жизни меня башка не подвела. А тут дыра...
Ну, прям трагедия! Нашёл тоже повод для пьянки!
- В общем, я всю ночь в компьютере рылся. У меня же целый архив, я все фотки храню, - сообщает, будто я не знаю, что он на этой теме повёрнут, и начинает ощупывать свою футболку, видимо, в поисках кармана... Сколько он вылакал? - Куртку дай!
Я противится не решаюсь. Да и как себе в удовольствие отказать? Сворачиваю ветровку в клубок и швыряю прямиком в наглую пьяную рожу нерадивого папаши, совсем не ожидавшего от меня такой подлости. Ничего, пусть почувствует себя на моём месте: я к человеческой подлости никогда подготовиться не успевала!
Некрасов, пошатнувшись, заваливается на всё ту же горемычную сумку, а я с гордым видом неспешно вышагиваю по направлению к кухне. Раз уж поднял в такую рань, хоть воду пропущу.
- Васька! Говорю же, я с камерой с восемнадцати лет. Везде снимал: в вузе, в клубах, в общаге. И вот, - я только кран успеваю открыть, а Максим уже суёт мне под нос какой-то снимок. - Твоя сестра?
Я вытираю руки полотенцем. Неторопливо... Они уже и сухие совсем, но укорачивать Некрасовскую агонию не в моих интересах. Это не он читал Григория Остера, с трудом фокусируя глаза на пляшущих перед взором буквах. Не он потом полночи крутился с боку на бок, пытаясь найти хоть какую-то лазейку из полной задницы, в которую меня загнала сестрица. Он пил! А я медленно умирала, переживая двойное предательство под мирное сопение железобетонного доказательства, что уж эту измену я точно не выдумала.
- Верка, - когда дышать его перегаром становится совсем невмоготу, я всё-таки отвечаю. Даже снимок беру, улыбаясь её непосредственности: короткая джинсовая юбка, чёрная футболка, заканчивающаяся чуть ниже пупка, и всё бы ничего, если б не ярко-жёлтые капроновые колготки. Да и причёска оставляет желать лучшего - видимо, экватор она отметила жаркими танцами.
- Правда? Вот же пиз... - заканчивает он своё предложение отборным матом, а я потуже затягиваю пояс плаща, и, сложив руки на груди, подвожу итог:
- Значит, было.
Не зря родинка не хотела утекать в канализацию. Гены, к сожалению, мочалкой не подчистишь.
- А хрен знает. Я тогда так надрался. Вот, - бросает мне вторую фотку, и я понимающе хмыкаю. - Уснул прямо в клубе. Мы у Васьки Смолина день рождения праздновали, он меня и сфоткал. Чёрт, может, хрень всё это? А если хрень, то на кой чёрт твоей Верке такое выдумывать?
- Хрень... Хрень - это твой образ жизни, Максим. Наш брак, твои обещания, наши планы - вот это хрень. А твоя история с Веркой называется иначе. БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ!
Причём в классическом её проявлении: переспать не пойми с кем, а потом удивлённо хлопать глазами - от случайного секса дети, оказывается, тоже рождаются! И где только была моя голова, когда я с таким вот фруктом связывала свою жизнь?
- Вась, чего делать-то?
Да я-то откуда знаю?! Я что на учебник по психологии похожа или на социального работника?
- На путь исправления становись. Вон, - киваю на стенку, за которой мой бестолковый пёс сторожит сон маленькой девочки, и обречённо вздохнув, закрываю вентиль. Вода так и бежит грязная, Максим так и стоит, прожигая во мне дыру. - Занимайся теперь воспитанием, раз у Верки свободного времени нет. Ты столько лет пропустил, многое придётся навёрстывать.
- А сколько ей? - Некрасов ставит пузатую бутылку на столешницу и усевшись на стул, с силой сжимает свои виски.
- В ноябре шесть исполнится, - по-моему. Число не скажу, ведь тётка из меня вышла неказистая, но точно помню, что на выписку больничный двор первый снег припорошил.
- Значит, пять... Чёрт, сходится всё... У Смолина четырнадцатого февраля день рождения. Чёрт!
- Стол мой не ломай, - бью его по рукам, скрученным в жгут полотенцем, а он нет, чтобы извиниться за несдержанность, ведь прямо кулаком по столешнице рубанул, руки свои устраивает на моей талии. Лбом упирается в мой живот и, шумно вздохнув, выдаёт:
- Чего только не бывает в жизни... Вась, обиделась на меня?
Ещё спрашивает? Коленки против воли подкашиваются, но так как в моей крови виски не гуляет, разум всё-таки берёт верх. Отталкиваю бывшего супруга, и словно он успел перемазать мой плащ грязью, нервно отряхиваю талию.
- Да как я могу? Подумаешь, с сестрой моей переспал? Это же вполне нормальное явление, да?
- Ещё слово своё любимое употреби: изменил. Вообще-то, формально я чист: мы с тобой в апреле сошлись, - а в июне уже свадьбу сыграли. Люди пальцем у виска крутили, а мы друг от друга отлипнуть не могли. Разве есть какие-то чёткие временные рамки, разрешающие людям семьи создавать? - Так что и тут мимо: измены не было.
- Не было? - губу закусываю, ведь мне на эти формальности начихать - душа-то ноет - и не зная, куда себя деть, принимаюсь расставлять стулья. - В тот раз, может, и нет, а за пять лет брака ты много чего успел.
- Тебя послушать, так я только и делаю, что баб нагибаю.
- А тебя послушать, так ты прям монах! Ещё немного воздержания и можно смело церковный сан принимать! - от злости мои щёки идут пятнами. Дышу тяжело, уставившись на непрошенного гостя, и даже не думаю одёргивать пса, который, наконец, покинул своё укрытие. Тоже мне защитник! Нет, чтобы куснуть за ногу моего обидчика! Так нет, целоваться к своему тёзке лезет!
- С тобой невозможно общаться...
- Значит, не стоило приходить! Ты чего ждал? Что я разрешу тебе поплакать на моём плече? Нет уж, ищи другую жилетку.
- Жилетку, - Макс хмыкает, пройдясь взором по синему плащу, и вновь опускается на сиденье. Ещё и терьера моего берёт. - Я, вообще, не к тебе пришёл. Сестру зови, нам с ней есть что обсудить.
Вон оно как. Для этого бутылку притараканил? Думал, за рюмкой родительские вопросы решить?
- Не могу, - а вот не выйдет. Иначе я бы даже не сунулась в его студию. Слишком уж много плохих воспоминаний: полумрак, диванчик, накрытый морковным пледом, и красные ногти, впивающиеся в ритмично двигающиеся ягодицы моего на тот момент законного супруга. - Нет её. У неё, видите ли, проблемы и не до детей сейчас...
- То есть? Как нет?
- Тебе нужно с алкоголем завязывать, - глаза закатываю на его непонятливость и отбираю животное, устроившееся на его коленях. - Сбежала. Письмо оставила, дочь бросила, и была такова. Думаешь, я по доброте душевной Соне экскурсии по городу устраиваю? Конечно! Делать мне больше нечего! У меня, между прочим, и своих проблем хватает.
Так что раз уж мы со всем разобрались, почему бы Максиму её не забрать? Он ведь по всем пунктам меня обходит: дома порядок, в холодильнике - первое, второе и третье ( при желании и компот сварит), Соньке он страсть, как понравился... Да и, вообще, отец же! Пусть и гулящий, но девочке об этой его особенности знать необязательно.
- Так что... Забирай дочку.
- Я?
- А кто? Ты же по туалетам скачешь, вот и разбирайся! Тем более что Соня пять лет ждала, когда твоё кругосветное путешествие к концу подойдёт. А я, так и быть, готова с ней по субботам в парке гулять.
Все тётки так делают, чем я хуже? К тому же, парк в нашем захолустье вполне себе ничего. С московскими, конечно, не сравнится, но для разнообразия сойдёт.
- Я не могу!
- А я могу? Такие вы с Веркой простые, что у меня просто слов нет! Вон, - Максима-собаку, развалившегося на полу, пихаю в бок, и складываю руки на груди, - мне есть за кем следить.
- Нельзя так, Вась... Да это же...
Некрасов оттягивает волосы на затылке и мгновенно трезвеет. Прям вижу, как на него накатывает осознание.
- Да, вообще, это ещё доказать нужно. Где гарантии, что твоя сестра в этот день только со мной... того?
Того... Прям скромник, куда деваться! Так культурно Веру шалавой назвал...
- Поосторожней, понял? А то я эту бутылку тебе об голову разобью!
- А что не так? Я же не силой её брал. В общем, - Некрасов встаёт, а пёс принимается радостно хвостом вилять. Чёрт, его же ещё на улицу выводить! И кота этого, будь он неладен, не мешало бы уже покормить! А то на одном молоке долго не протянет...
- В общем, Вась, экспертизу делать будем.
- Да тут и без экспертизы все факты налицо - она твоя копия! И родинка...
- Да забудь ты про эту родинку! Говорю, пока бумагу не увижу, я в это верить отказываюсь. Так что давай иди, волос у неё с головы вырви или что-то там в таких случаях на исследование берут?
- Волос? - белею, отчего-то представив, как вцепляюсь в детский хвостик мёртвой хваткой, и сажусь напротив. - Ничего я рвать не буду. И без Веркиного согласия тебе ни один суд не позволит ДНК тест провести!
- Значит, в частную лабораторию пойду. А если что, к дядьке за помощью обращусь. Он же судья, не откажет. Тащи, Вася. С расчёски её сними, да побольше, чтоб уж наверняка. И перчатки надень...
- Где я перчатки возьму? У меня что здесь аптека?
- Значит, пакет на руки натяни. Почему тебя всему учить нужно? Иди уже! А я тут пока посижу.
Господи, хренова Санта-Барбара. Но уж лучше так, чем бездействовать и бегать за ним по пятам, читая нотации. Я вот в их родстве ни на мгновение не сомневаюсь, пусть и больно осознавать, что сестра столько лет хранила молчание. Словно я зверь какой! Поплакала бы, попереживала, но наверняка поняла бы. Со временем.
Мышкой прокрадываюсь в спальню и, включив на телефоне фонарик, исследую Сонину подушку. Везёт мне - один светленький волосок беззаботно свисает с наволочки... Только хватит ли одного?
Дожила, твою мать! Как преступница какая-то биоматериалы краду! Нервно передёргиваю плечами, когда малышка переворачивается и занимает мою половину, и решаю ещё и расчёску её прихватить. Для верности. Там уж точно волос предостаточно.
- У тебя что, вообще, пожрать нечего? Ну ты даёшь, Вась! - возвращаюсь в кухню, а Некрасов уже нагло шарит по моему пустому холодильнику! - Он у тебя для красоты, что ли?
- Дома пожрёшь! - дверцу закрываю, ничуть не смутившись своей никчёмности - уж он-то знает меня, как облупленную - и пихаю ему в руку всё необходимое. Не уверена, что так можно отцовство установить, но попытка не пытка.
- И вали уже, пока Соня не проснулась.
С неё предательств точно достаточно: сначала мать, теперь ещё и Максим... Ведь ещё неизвестно, что хуже: не знать своего папу или видеть, как он отказывается тебя признавать.