Глава 17. Драмы больше нет

Драмы больше нет Нету обид Больше не болит Больше не болит, больше не болит

Полина Гагарина, "Драмы больше нет"

— Так, всем за работу, — велю я репортерам, — а вы, девочки, по разным углам.

— Мара, простите, — извинения Вики летят мне вслед, когда я иду по коридору. Обернувшись, улыбаюсь ей. Она не виновата в том, что Миллер меня вызвал, это вообще не из-за нее. Это наша с ним странная, холодная война, которая вышла за пределы здравого смысла.

Дойдя до приемной, вижу, что секретаря на месте нет. Ну и слава богу. Мне лишние вопросы не нужны. Дверь в кабинет Артура открыта. Я вхожу в него и вижу, что он не сидит за столом, а стоит возле него и ждет меня.

— Закрой дверь, — командует. — И подойди.

Делаю, как велит, а у самой внутри все бушует от гнева. Я давно не зеленая девчонка, чтобы так со мной разговаривать. Сделав несколько шагов, останавливаюсь на безопасном расстоянии, которое все еще позволяет мне дышать. Но этого ему было мало. Он сам сокращает оставшееся между нами расстояние, и теперь мы стоим так близко, что я слышу его дыхание и запах крепкого черного кофе.

— Почему у тебя в редакции бардак? — Артур смотрит на меня сверху вниз, пытаясь пробить мою броню.

— У меня нет бардака. Девочки просто повздорили.

— Твои «девочки» не поделили мужика!

— Все не совсем так. Или ты теперь слышишь звон, но не знаешь, где он?

Искры, острые и раскаленные, посыпались в разные стороны. Он злится, и я вижу это по гуляющим под кожей желвакам. Он больше не может мной управлять, не может диктовать свои правила, и это сводит его с ума.

А я… я в этот момент наслаждаюсь каждой секундой его бессилия. Смотри, Артур, какая я стала, после того как девять лет назад ты катком прошелся по моей любви.

— Любишь пословицы? — бесится он. — Знаешь такую: «Рыба гниет с головы»?

— О как! — я прищурилась, чувствуя, как адреналин ударяет в кровь. — Предъявить мне что-то хочешь?

Мы стоим слишком близко. И наша холодная война вот-вот закончится ядерным взрывом, когда один из нас нажмет на красную кнопку.

— Ходят слухи, — выдохнул он, и его слова повисли между нашими лицами, — что у тебя роман с ведущим.

Я усмехаюсь ему прямо в лицо, в эти потемневшие, полные гнева глаза.

— С каким именно? У нас их несколько.

Это была последняя спичка, брошенная в разлитый бензин. Его рука молниеносно поднимается, обвивает мою талию и с силой прижимает к его телу, стирая последние сантиметры.

— У тебя роман с Мукановым? — пальцы впиваются в мой бок. — С ним ты спишь?

Он пристально смотрит на мои губы, будто впервые их видит. Наклоняется, остановившись вблизи от них, а я, пользуясь этим, отвечаю шепотом, обжигая легким дыханием его подбородок:

— Ты же уже сделал выводы. Зачем спрашиваешь?

— Хочу услышать от тебя, — вижу, как кадык нервно дергается.

— Не твое дело, — выплевываю ему в лицо, упираюсь ладонями в его грудь и с силой отталкиваю.

Наверное, он ждал такого отпора, поэтому отступает на полшага, его хватка на моей талии ослабевает.

— Больше не смей так делать. Никогда, — сквозь сжатые зубы шиплю я, смотря ему прямо в глаза. В них нет страха, только холодная ярость. — Еще одна подобная выходка — и я пожалуюсь в отдел кадров. Не уволюсь, нет. В этот раз не дождешься, — тычу в него указательным пальцем. — Просто не лезь в мою жизнь и в мои отношения. Не трогай меня и только попробуй хоть как-то зацепить его.

Он понимает, что я говорю об Арни. Он все прекрасно понимает. И в этот момент все нордическое спокойствие Миллера улетучивается. Воздух выходит из его легких с шипящим звуком.

— Тогда никаких романов на рабочем месте. Поняла меня? — тихо, со злостью цедит он сквозь зубы.

— А я на старые грабли не наступаю, — вновь усмехаюсь. — И со своими любовниками сплю в нерабочее время.

Развернувшись, открываю дверь и оказываюсь в приемной. Макпал уже сидит за компьютером и, раскрыв глаза от удивления, провожает меня взглядом. Я знаю, что она нормальная женщина, сплетничать не станет. Но все равно потряхивает от того, что кто-то стал свидетелем моего «падения».

— Мара, все хорошо? Ругался, что ли?

— Да, — обернувшись и улыбнувшись, отвечаю я. — Бывает. Все нормально.

Я прохожу по коридору, не видя ничего перед собой, и толкаю дверь в женский туалет. Убедившись, что я одна, поворачиваю замок.

Прислонившись спиной к холодной плитке, я судорожно глотаю воздух, но в горле стоит ком. Подхожу к раковине, поворачиваю кран, и поток ледяной воды с шумом обрушивается в раковину. Этот звук на секунду заглушает гул в ушах.

Меня накрывает, как несколько лет назад. Слезы вырываются наружу, я зажимаю рот ладонью, пытаясь заглушить их, но меня трясет от ярости, от унижения, от шока.

Он был так близко. Его дыхание обжигало мою кожу, а пальцы впивались в нее, и я не сразу это остановила. И этот фирменный взгляд, который я вспомнила. Он хотел поцеловать меня с той же яростной силой, с какой мы когда-то разрушали друг друга. И если бы я его не остановила, он бы это сделал.

Выпрямившись, с силой провожу руками по лицу, смахиваю слезы, смотрю на свое отражение. Размазанная тушь оставляет черные подтеки под глазами, нос красный, веки опухшие. В этом заплаканном лице угадывается та самая двадцатилетняя дурочка, которую когда-то разбило вдребезги его равнодушие и нелюбовь.

— Не дождешься, Миллер, — шепчу я своему отражению.

Я судорожно набираю в ладони ледяной воды и с силой плескаю себе в лицо. Потом еще, и еще, пока холод не начинает жечь кожу, прогоняя жар стыда и слабости. Я промокаю лицо бумажным полотенцем, снова смотрю в зеркало. Ледяная маска. Только легкая отечность век выдает пережитый шторм.

Я поправляю волосы, глубоко вдыхаю и выхожу из туалета. В коридоре пусто. Шаг твердый, спина прямая. Я отшвырнула его назад. Я защитила свои границы. И этот внезапный прорыв старой боли — лишь временная слабость.