Глава 35. И в моей душе цветы осыпаются

Дай мне шанс забыть тебя Стань невидимым. Забери мечты И воспоминания — они без твоей любви Всю душу лишь мне изранили

Принцесса Авеню, "История любви"

Мара

Любовь — это боль.

Любовь — это ад.

Любовь — это безумие.

И в это безумие мы снова ныряем вдвоём, забывая обо всём на свете. Вся Вселенная сужается до размеров одной комнаты. До его губ, грубо целующих мои, до его пальцев, больно врезавшихся в мой затылок, не давая оторваться, отступить, опомниться.

— Ненавижу тебя, — шиплю, сжимая его рубашку в районе груди.

— Мы потом об этом поговорим, — и он снова целует, а я поддаюсь.

Сначала — шок, ярость, попытка вырваться. Но где-то глубоко внутри, под слоями гнева и боли, баррикады ломаются и рушатся. Чувства, которые я сдерживала все эти дни, недели, годы, прорываются сокрушительным потоком сквозь треснувшую плотину, смывая разум, стыд, все «нельзя» и «мы не должны».

Мы как-то доходим до кровати и падаем на неё, сплетённые, как два бойца в схватке, где нет победителей.

Одежда летит на пол — туда же, в пропасть, моя гордость, мои границы, мой здравый смысл.

Его руки — повсюду. Грубые, требовательные, знающие моё тело наизусть даже спустя столько лет. Мой разум отчаянно сигналит где-то на задворках: «Стой! Что ты делаешь? Он не свободен!» Но тело его не слушает. Оно помнит. Оно скучало. Оно рвётся навстречу этому знакомому, яркому огню, который опалит мои тонкие крылья.

Когда Артур входит в меня — резко, глубоко, заполняя всю пустоту, — я вскрикиваю. Не от боли, а от освобождения. От этого невыносимого, пограничного ощущения, что всё снова на своих местах и в то же время всё рушится окончательно.

Вцепившись в него ногтями, обвиваю ногами, притягивая ещё ближе, подставляя шею для обжигающих поцелуев, а потом целую сама. Целую, кусаю, наказываю его и себя.

Мы двигаемся в бешеном ритме, без нежностей и слов. Только хриплое дыхание, стоны, его признания, которые я предпочла бы не слышать.

— Моя… — шепчет в ухо, врезаясь сильнее, до сладкой боли впиваясь пальцами в кожу на ягодицах.

— Не твоя… — обнимая его и задыхаясь, протестую.

— Всегда была только моей.

— Заткнись, Миллер. Просто заткнись, — цежу сквозь зубы, царапая ногтями спину.

Мы запустили программу самоуничтожения. Наша очередная попытка друг другом надышаться. Попытка через минутное наслаждение выжечь душевную боль, копившуюся годами.

И как итог — мощный взрыв внутри, от которого я отвыкла и которого не ждала. Но это было ярко — до красных пятен перед глазами, до забытой пульсации внизу, до полнейшего забытья.

Я кричу, впиваясь зубами ему в плечо, чувствуя, как всё внутри сжимается и разрывается на миллионы искр. В ту же секунду Артур резко вырывается из меня и с хриплым стоном оставляет на животе тёплые, липкие полосы.

Томительная, вязкая тишина нарушается нашим неровным, тяжёлым дыханием. Вся вода из плотины выплеснулась, а после пришло холодное, отвратительное осознание.

Открыв глаза, вижу его над собой. В его глазах тлеют угольки страсти, а с губ слетает признание:

— Я люблю тебя.

Воздух в лёгких замирает. Эти слова я ждала много лет назад, но так и не услышала.

А я его, оказывается, и не переставала любить. Но это моё личное проклятие, о котором ему не обязательно знать. Это ничего не исправит. Наоборот — усугубит.

Я не отвечаю. Просто медленно поворачиваю голову вправо, смотрю на стену, избегая его взгляда и дыхания, которым он всё равно обжигает кожу.

Насколько мне было хорошо с ним несколько секунд назад, настолько мне плохо теперь.

Артур склоняется надо мной снова. Его рука тянется к моему лицу, губы ищут мои в попытке закрепить эту хрупкую, болезненную связь. Я не кричу, не вырываюсь с силой. Я просто поднимаю руку и отталкиваю его от себя, выстраивая новые барьеры.

Он ложится рядом на спину, резко вздыхает и проводит ладонью от лба к волосам.

— Мара, — в его голосе теперь не признание, а растерянность, почти мольба. Он ждал чего угодно — ответной страсти, слёз, крика, но не этого ледяного молчания.

Я не смотрю на него. Опускаю глаза на живот и вижу следы нашей дикой, животной близости. А ещё чувствую стыд — такой всепоглощающий, что заставляет содрогнуться. Что же я наделала? Откатилась на девять лет назад. На край того же обрыва.

Вытянув руку в сторону, открываю ящик подвесной прикроватной тумбы. Там у меня салфетки для снятия макияжа. Нащупав пачку, вытаскиваю пару и вытираю живот. Контраст тёплого и холодного ощущается сразу. Под рёбрами страшно печёт. Мне ещё предстоит всё переосмыслить, а пока я в ступоре.

Он наблюдает за мной, и после того как я заканчиваю, сажусь на кровати, свесив ноги и обняв подушку, чтобы прикрыть обнажённую грудь.

— Тебе лучше уйти, Артур, — говорю я тихо.

Он замирает.

— Почему?

— Ты несвободен. У тебя есть женщина, — продолжаю всё тем же тоном, в котором нет ни упрёка, ни боли. Просто факты и голая правда. — Ты только что изменил ей со мной. Чёрт, — кусаю губы.

— Я решу эту проблему. Я же сказал.

— Не надо, — останавливаю я его, всё так же не поворачиваясь. — Не ломай ничего. Это не стоит того. Твоя девушка не виновата в том, что мы сорвались.

— Мы ещё к этому вернёмся. Поговорим спокойно.

— Нет, уже не надо, — оборачиваюсь и встречаюсь с ним взглядом. — Пожалуйста, не приходи ко мне больше. На работе я не буду отсвечивать.

Артур смотрит на меня, и в его глазах идёт борьба. Затем он молча, с трудом поднимается. Начинает собирать одежду, не глядя на меня.

Я снова отворачиваюсь и неподвижно сижу, уставившись в тёмный квадрат окна. Кажется, Миллер всё ещё ждёт, что я остановлю его, обернусь, попрошу остаться — как раньше, когда мы скандалили, а потом вот так страстно мирились.

Но больше этого не произойдёт.

Я слышу, как он выходит из комнаты, копошится в прихожей, обуваясь, а потом уходит, громко хлопнув дверью.

— Прощай, Артур, — говорю в пустоту.