Глава 41. Выхода нет

Где-то мы расстались, не помню в каких городах Словно это было в похмелье Через мои песни идут и идут поезда Исчезая в тёмном тоннеле Лишь бы мы проснулись в одной постели

Сплин "Выхода нет"

Артур

Резкий жёлтый свет бьёт по глазам и разрезает эту хрупкую, пьянящую реальность, которую мы только что сотворили из тьмы и прикосновений.

Мара вырывается из моих объятий, как ошпаренная. Рывком опускает блузку, поправляя её дрожащими пальцами. Движения отрывистые, полные стыда и ярости.

Я вижу, как она упорно старается не смотреть вниз — на мой ремень, на явную, неприкрытую эрекцию. Она отводит взгляд в сторону, её щёки горят румянцем.

Чёрт. Она же была в моих руках. Совсем. Я чувствовал, как тает её сопротивление, как тело, вопреки её словам, откликалось, вспоминая меня. Пальцы до сих пор помнят жар её кожи, её мягкость, ту невероятную нежность, которая скрывается под бронёй её гнева. Она вся — сплошное противоречие: железная воля и шёлковая кожа, острый язык и беззащитный стон.

Теперь она не смотрит на меня. Упрямо, с каменным лицом, отворачивается, стирая из памяти сам факт того, что на несколько секунд мне поддалась.

Она снова закрывается от меня, выстраивая свои баррикады, будто я враг, которого ей нужно остановить. Когда-то она пыталась достучаться до меня, теперь я не могу прорваться сквозь глухую оборону.

То, что было между нами несколько дней назад в этой квартире, — не в счёт. Она лишь позволила взять своё тело, но душа была не со мной. Её сердце всё ещё не хочет меня пускать, всё ещё помнит, как я с ним обошёлся. Она мне его отдала, а я разбил. Вот как я это вижу сейчас, спустя годы.

Пальцы всё ещё жжёт от тепла, мягкости и нежности её кожи. Поцеловать себя не дала, но я помню вкус её губ после той ночи — солёная карамель, сладкий и в то же время горьковатый, как и наше с ней противостояние.

— Тебе пора, Миллер, — её голос звучит хрипло, но без колебаний. — Мне теперь не страшно.

Эти два слова бьют сильнее, чем отпор в темноте. Потому что сейчас нет тьмы, которая могла бы служить мне оправданием. Есть только этот уродливый, яркий свет и реальность: я опять зашёл слишком далеко. И опять проиграл.

Я медленно отступаю на шаг, опуская руки. Разочарование и досада поднимаются во мне едкой, холодной волной, заставляющей сжать пальцы в кулаки.

В который раз я всё испортил, позволив инстинкту, этой чёртовой, слепой жажде, взять верх над здравым смыслом. Но в последние недели я сам себя не узнаю рядом с ней. Я, чёрт возьми, не могу сломать этот её шифр, код, на который она поставила своё сердце. И как бы я ни старался, она позволяет мне сделать шаг вперёд — и тут же сама делает два назад.

Я уже не могу отрицать, что Мара занимает все мои мысли. Я думаю о ней, вспоминаю прежнюю, в сотый раз анализирую прошлое и понимаю, что тогда нашёл кратчайший путь вернуть себе покой, потому что не вывозил её истерик, требований, желания доказать мне что-то.

Девять лет назад я думал, что стена, которую возвёл, — и есть решение. Что тишина и порядок важнее этой разрушительной, всепоглощающей бури, которой была её любовь. Ради чего? Ради спокойствия, которое оказалось пустотой.

Она говорила: «Ты меня сломал». «Девять лет ты обо мне не вспоминал». «Ты — чужой».

Эти слова бьют не по самолюбию, а в самую суть. Потому что она видит меня насквозь. Видит ту трусость, что пряталась за строгостью, тот эгоизм, которым я прикрывал «правильные решения». И теперь, когда я пытаюсь прорваться назад, эта правда в её глазах — самый страшный суд.

Я тону и осознаю это с ледяной ясностью. Каждый шаг к ней, каждый взгляд, каждый поцелуй — это не возвращение. Это падение. Я тону в ней ещё глубже, чем в прошлый раз. Потому что теперь я понимаю цену того, что потерял. И понимаю, что потерял не её — я потерял себя того, каким был с ней. Живым. Ошпаренным чувствами до мозга костей. Глупым, может быть. Неидеальным. Но — живым.

А теперь я просто призрак, который жаждет её тепла, её безграничной былой любви, доверия в её глазах. Но раз за разом я натыкаюсь на айсберг.

— Хорошо, — наконец выдавливаю я и в последний раз смотрю на Мару.

Она стоит, скрестив руки на груди.

— Пожалуйста, не мучай меня больше. Нам лучше не пересекаться.

— А если — нет?

— Я уволюсь.

Усмехаюсь. Снова хочет сбежать.

— Я не подпишу твоё заявление.

— Чего ты хочешь? — устало, но жёстко спрашивает она.

— Вернуть твою любовь.

— После того, что ты с ней сделал?

— Да, — в этом я искренен.

— И насколько хватит ее на этот раз? На два года? Четыре? Пять?

— Это резонный вопрос, — опускаю голову и тут же поднимаю их. — Ты не доверяешь мне, закрываешься от меня и убегаешь. Но я прошу дать мне еще один шанс.

— Уходи, — выдавливает она, смотря исподлобья.

Я разворачиваюсь и покидаю её квартиру. Медленно, без спешки, спускаюсь по лестнице, выхожу во двор и сажусь за руль.

Мысли мечутся в голове, пока я еду по ночным улицам. Когда выезжаю на широкий проспект, где пробки уже рассосались, давлю на газ, выжимая максимум, лавируя между автомобилями и слыша, как водители сигналят мне вслед.