Глава 17

Ивана Петровича новости настолько порадовали, что он, пребывая в благодушном настроении, не тратил время на возмущения, а быстренько помог ребятам справиться с огнем, который они развели, все организовал, как надо, и стремительно удалился с лужайки.

— Куда это он? — удивилась я.

— В винный погреб, — ответил Никита, устраиваясь на подоконнике. — За Шато-Мутон Ротшильд 1982 года.

— А почему так торопится?

— Боится, что я передумаю. А так, если он откроет вино, которое хранил столько лет как раз для такого случая, у меня не останется выбора. — Мой друг небрежно пожал плечами, как будто речь шла о плевом деле. — И мне придется жениться.

— То есть… он что… — опешила я. — Он серьезно решил?!

— Ага, — поддакнул Никита. — Как и я.

Я в шоке смотрела на спокойного друга, который устроился на подоконнике боком и рассматривал лужайку, синее небо, зеленые сосны, ворон.

— Не понимаю… — попыталась его как-то взбодрить, настроить на действия, организовать собственное спасение, наконец. — Никита! На твоем месте я бы мчалась наперерез отцу к погребу! А если бы опоздала и застала его со штопором и пробкой в руках, подхватила чемоданы и убежала! Можно даже без чемоданов! А ты…

Утратив интерес к лужайке, воронам и соснам, Никита взглянул на меня, предлагая продолжить. И я продолжила.

— Ты… — обвинительно ткнула в его сторону пальцем и сдулась, как удивленный шарик без ниточки. — Почему ты ничего не делаешь, чтобы спасти свою руку и сердце?!

В беспокойстве, я схватила его ладонь и потянула к выходу, намекая, что если он поторопится, еще может успеть!

— Может, потому, что давно хотел узнать вкус пятисот баксов двадцатилетней выдержки, — он улыбнулся так беззаботно и весело, что я растерялась, и не сразу обратила внимание, как он интимно поглаживает мою ладонь большим пальцем. — А может, потому…

Голос Никиты понизился, и я знала, конечно, знала, что это уловка. У нас так уже было. Но все равно не выдержала и, поддавшись любопытству, сделала шаг к нему.

— Может, потому… — куда тише продолжил он и шире раздвинул ноги, чтобы я смогла стать еще ближе.

И я знала, что это тоже проверка, и что если я сделаю этот шаг, это будет слишком интимно. Я буду стоять между ног мужчины. И наши губы окажутся напротив друг друга, потому что он высокий, а сейчас сидит, и если из его роста вычесть мой и расстояние от пола до подоконника…

— Потому… — уже не шепот, а практически выдох, подтолкнувший мое любопытство справиться с секундным сомнением.

Ну вот.

Шагнула.

И оказалась в добровольном плену, когда по бокам от меня сильные икры — тут же мягко сомкнулись, не позволяя одуматься. А напротив — смешинки в карих глазах и губы. Невольно качнулась вперед. Одумалась и качнулась обратно. У меня было такое состояние, словно я сама бросилась в воду, думая, что умею плавать, — и начинаю тонуть, потому что пока единственное, чему научилась — это махать руками. Да и то невпопад.

Но самое странное, что мне нравилось это чувство — когда медленно погружаешься, и все тело охватывают то прохладные, то теплые воды, хотя потом все больше горячие…

— Никит… — изумленная реакцией на него, я испуганно прижала ладони к горящим щекам.

А он посмотрел так серьезно и понимающе, что вместо того, чтобы выбраться из странной воды на берег, я поняла, что добровольно шагнула вперед.

Приподняв мое лицо, Никита заправил влажную прядь мне за ухо.

Все так же серьезно.

И молча.

И близко.

Нервно сглотнув, задержалась взглядом на карих глазах. Глаза — это ведь куда безопасней, чем губы.

И вдруг пришло понимание, что конкретно эти глаза, вернее, что только глаза Никиты, — они для меня опасны. Они притягивают, манят, и, кажется, обещают столько, что мне становится страшно. Страшно и согласиться, и отказаться.

И я медлю. Стою в потоках бурлящей воды, чувствую, как обминают меня пузырьки и боюсь посмотреть на них, боюсь, потому что могу потерять равновесие и упасть. А ведь внизу могут быть камни, а не мягкий песок.

Стало трудно дышать. Глаза заболели от того, что я боялась моргнуть, боялась закрыть их и погрузиться.

Дальше… меня пугало, что дальше… все слишком зыбко, а я…

Схватилась рукой за предплечье мужчины. Прижалась лбом к его прохладной футболке. Притихла, выравнивая дыхание. Знала, что зря, что если он расценит это иначе, то все, я сорвусь, а потом…

— Мне надо уйти, — услышала голос Никиты.

И я не знаю, что на меня накатило. Мне было стыдно, неловко и непонятно, но, наверное, слишком жарко, чтобы что-то там понимать. Я схватила синюю ткань футболки Никиты, зажала ее в ладони и упрямо качнула головой, когда мужчина попытался соскочить с подоконника.

— Нет, — сказала вслух, когда он не понял и повторил попытку от меня ускользнуть.

— Надо, Ань, надо, — выдохнул он устало, но когда приподнял мое лицо, весело усмехнулся и подмигнул. — Надо переодеться перед встречей с невестами, не находишь?

— Ничего подобного не находила, — огрызнулась я, поняла, что ляпнула что-то не то и не так, и потому отпустила его. — Иди. Ты свободен.

Отвесив мне шутливую благодарность, он соскочил с подоконника, к которому теперь прислонилась я. Зеленая трава, зеленые деревья, желтое солнце, пристававшее к зелени, какие-то люди внизу…

Я слышала уверенные шаги за спиной. Понимала, что Никита уже подошел к двери. Понимала, что мне надо бы обернуться и ответить ему что-то шутливое. Но я не могла. Не хотела. К тому же, полотенце впитало в себя влагу и слегка раздражало.

Услышала, как повернулась ручка двери, и уже нацепила на лицо кое-какую улыбку, и слегка повернула голову, готовая обернуться.

— А может, и не свободен, — услышав голос Никиты, я затаила дыхание, понимая, что услышу окончание фразы, которую он не закончил. — И, может, мою руку и сердце уже поздно спасать, страусеныш.

Сердце удивленно застучало сначала в груди, потом глухо — в ушах. Ноги ослабели и задрожали. Проглотив нервный ком, я медленно обернулась. Как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как Никита открыл дверь и небрежно обронил, стоя ко мне спиной:

— Сегодня у тебя будет много времени для Филиппа.

А потом он просто вышел и плотно закрыл дверь в мою комнату, его шаги поглотил дом и приготовления к пикнику, а на отлив приземлилась огромная черная ворона и, посмотрев на меня черными глазами, пораженно каркнула:

— Ка-арр?! — и повторила для тех, кто не понял ее возмущения. — Каа-рр-р!

— Сама дура, — огрызнулась я. понятия не имя, как общаются страусы, но надеясь, что птичка тоже поймет все как надо.

Сверкнув недовольно глазами, птица расправила крылья и молча улетела к своим сестрам и братьям. Понятливая птичка. В отличие от меня.

Я же совершенно не понимала, что происходит — со мной, с Никитой. И наша странная реакция друг на друга… И его эмоциональные «па» — то обещает дикие танцы, то, ускользает, как белый лебедь в балете — быстро, легко и непринужденно. Да и я приехала, чтобы увидеться с Филиппом, попытаться хотя бы заинтересовать его, а сама вчера упустила, а сегодня еще даже не видела. И…

Заметалась по комнате — отбросив полотенце, надела легкие джинсы, блузу с глубоким вырезом. Сделала легкий макияж. Зачем-то обула босоножки, хотя полы в доме были теплыми, и уж в комнате можно было дать отдохнуть своим стопам. Попыталась уложить волосы как-то замысловато и интересно, но передумала и оставила просто распущенными.

И только после всего, подойдя к зеркалу и всмотревшись в свои глаза, которые смотрели строго и чуть испуганно, я смогла не только допустить ту мысль, которая крутилась и пыталась укорениться в моем сознании, но и произнести это вслух.

— Меня не тянет к нему.

Я видела, как мое отражение изумленно моргнуло, глаза распахнулись, словно пытаясь взглянуть на мир как-то по-новому. И самое интересное — внутри меня ничего даже не возмутилось. Не дрогнуло. Не проявило протеста. Наоборот, стало тихо и как-то прохладно, будто кто-то разлил на сердце настойку с успокоительной мятой.

Какое-то время я находилась в прострации, а потом взяла телефон, без удивления отметила, что, несмотря на то, что не носила его с собой по коттеджу, а оставила в сумочке, меня никто не разыскивал. Уже набрала номер мамы, но передумала — выходные, она с семьей, не хотелось мешать. Долго смотрела на номер отца, но тоже не набрала — не знала, что говорить.

И вдруг телефон завибрировал, а на экране высветилась веселая рожица Веселкиной, показывающая язык.

— Не помешала? — спросила она вместо приветствия.

— Нет, — ответила я, — пикник еще даже не начался.

— Нет? — повторила она и, помолчав немного, снова поинтересовалась, причем я чувствовала по голосу — ее буквально распирает от нетерпения, но вопрос был самым обычным. — А что-нибудь интересное началось?

— Костер для шашлыка развели, — отчиталась я. — Но мясом пока не пахнет. Гостей пока тоже нет.

— Н-да… — загрустила Веселкина. — А как Никита? Что нового у него? Есть хоть у него что-нибудь новое? А, может, у вас обоих? Или все оказалось зря?

И вот то ли претензия мне послышалась в голосе Веселкиной, то ли скрытый намек, то ли вопросы оказались попросту неуместными, но я почувствовала, как вспыхнуло мое раздражение.

— Слушай, — попыталась его приглушить, но понимала, что получалось скверно, а точнее никак. — Для человека, который слишком занят своей личной жизнью, ты слишком глубоко пытаешься влезть в чужую!

— Это потому, — не осталась в долгу Веселкина, — что я имею представление о том, что такое личная жизнь! А еще, возможно, это покажется странным, но мне не все равно, что у тебя ее нет!

Я хотела успеть, но Веселкина нажала на отбой первой. Пыхтя обиженным ежиком, я проследила за тем, как ее фотография исчезла с экрана, сделав его снова обычным черным.

И чего она пристала ко мне?

Тут и так… без нее…

Какое ей дело?!

И эти вопросы…

А потом я остыла и, почувствовав укол совести, стала набирать номер Веселкиной, но зависла, рассматривая ее фотографию. Это я ее сделала. Была зима, я тогда вернулась с работы сильно уставшая, замерзшая, и пока шла, мечтала, что приду и сразу залезу в горячую ванну.

А оказалось, что она уже занята.

Веселкина плескалась около часа, а я все это время сидела на кухне, в зимней одежде и ждала, когда она выйдет. Не знаю, почему не разделась. Наверное, сильно злилась и не осознавала, что в доме уже нет снега и холода. И когда я увидела, как соседка по квартире выходит довольная, розовощекая и, не подозревая о моем настроении, показывает мне довольный язык, запечатлела это на телефон и мстительно поставила на звонок от нее.

Она просила, ругалась, потом едва ли не плакала, прося, чтобы я удалила снимок. Или хотя бы не ставила его на звонок.

— Ты же можешь спугнуть моего мужчину! — причитала она. — Вот он увидит меня такой и все! И потом какой бы красивой я пред ним не предстала, первое впечатление уже не исправишь!

Конечно, я перестала обижаться на Веселкину уже в тот же день. Но фотографию все же поставила. Не знаю, почему Веселкина решила, что ее мужчина должен увидеть ее фотографию на моем телефоне, но именно так все и случилось. Только последствия были иными.

Однажды я оставила телефон на столе, сама убежала в кабинет босса, а Веселкиной что-то от меня срочно понадобилось. Она звонила упорно и долго, вынудив одного из моих коллег оторваться от ноутбука и встать. И когда он увидел Веселкину — розовощекую после ванны, открыто демонстрирующую не только улыбку от уха до уха, но и язык, то все. Замучил меня просьбами познакомить.

Мне стоило огромного труда уговорить Веселкину на это свидание и, выслушивая, как она терпеть не может свидания вслепую, промолчать, что ее кавалер ее уже видел.

А еще я едва удержалась от желания вытолкать ее за дверь, видя, как долго она, несмотря на все заявления, что все это чушь, для неудачников и от нечего делать, собирается, красится, пудрится и так далее, в то время как на улице мерзнет лучший программист нашей компании!

Кстати, если бы наш лучший программист не стал меня шантажировать, что перестанет помогать со сложными компьютерными программами на работе, я бы не стала все это устраивать и терпеть возмущения Веселкиной, пока она уходила на свидание. А потом выслушивать бесконечные восторги по ее возвращении.

Но теперь у меня на работе самая современная программа, разработанная лучшим программистом и установленная эксклюзивно на моем ноутбуке. А у Веселкиной любовь, единственная проблема которой заключается в отсутствии жилплощади у обоих.

Но ничего, любовь у нее перспективная и своего не упустит, так что здесь я спокойна. Уверена, зная о том, что Веселкиной скоро надо будет съезжать с этой квартиры, он уже подобрал подходящий вариант не только для Веселкиной, но и себя.

И сейчас, пользуясь моим отсутствием, они наверняка вместе. Она обижена на меня. Он молча ее утешает.

Нет, не могу так…

Удрученно вздохнув, я набрала номер Веселкиной и, услышав сопение по ту сторону, покаялась:

— Прости. Сама не знаю, что на меня нашло.

— Ты тоже меня прости, — вздохнула она и покаялась в свою очередь: — Надо было дождаться твоего возвращения, и я бы все поняла, а так… Анька, просто я думала, что у вас с Никитой уже все случилось… Ну, что вы переспали, а, судя по всему, этого еще не произошло.

— Еще! — фыркнула нервно я. — Веселкина, мы с Никитой — друзья! Друзья, понимаешь?

— И что? — фыркнула она удивленно в ответ и удивила меня уверенным заявлением.

— Все друзья делают ЭТО! Все, понимаешь? У тебя время есть? Сейчас расскажу тебе кое-что из опыта наших общих знакомых…

Веселкина начала говорить, я слушала молча, только иногда выдавая некие реплики, отдаленно похожие на воронье карканье.

Нет, ну правда.

Как-то из ее слов выходило, что ЭТО сделали все, кого я столько лет считала по отношению друг другу просто друзьями!

Все!

За одним единственным исключением. Ну да, конечно, меня и Никиты!