Часть 5

Дождь полоскал уже две пары подштанников, эльфийские, желтые, из тончайшего шелка, и обыкновенные, темно-синие с начесом. К начесу вода липла, покрывая подштанники слоем серебристых капель, что придавало им некоторый шарм.

Пахло капустой, бочонок которой мне по знакомству доставили от папеньки, не того, само собой, который глава гильдии, тот, к счастью, будто позабыл про мое существование. И Гердиному бы воспоследствовать, да... не судьба. Капусту было велено в холод сильный не нести, оставить квасится, а для пущего уквашения придавить сверху чем тяжелым.

Вот и шкатулка пригодилась.

Надеюсь, демоническая сущность на процесс не повлияет, а если вдруг, то капусту квашеную я всей душой ненавижу.

— Юся, ты уверена, что он нам нужен? — шепотом поинтересовался Эль, подсаживаясь поближе.

Ноги в вязаных носках — собачья шерсть, еще один папенькин подарок — он под себя поджал, скукожился. Мерзнет.

— Кто?

— Он, — Эль отвернулся и, вытянув руку, ткнул мизинчиком в моего бывшего, который здорово обжил дальний угол кухни, свив гнездо на печке. Туда он утянул старую простынь и какие-то свои тряпки, прихваченные при побеге из дому.

— Я уверена, что он нам не нужен, — ответила я, прижимаясь к мужу.

Осень выдалась... поганой.

Такой погодой и нежить из склепа лишний раз не выглянет. А муж, он тепленький. И сам мерзнет, вон, даже уши дрожат.

— Так... а что он здесь делает?

— Пьет.

Вторую неделю, между прочим.

— А почему мы это терпим?

Вот что мне нравилось в Эле, так это его бесконечное терпение.

— Понятия не имею. Жалко?

Ушастому было не жалко. Вот совсем не жалко. Ишь, хмурится, кутается в вязаный жилет, который он раскопал в старом шкафу, и жалость в себе давит на корню. А жилет дряной, еще тетка моя его в огород, помнится, надевала, чтоб спину не сквозило. За спину не знаю, но Эль был тетки потоньше, а потому жилет висел на нем вязаной кольчужкой, от которой мощно пованивало лавандой.

— Вот проспится, я с ним поговорю, — пообещала я и спросила: — Чаю не хочешь?

Чаю он хотел.

И... и как-то теплее становилось даже не от самого чаю, а от того, что мы его пьем, вдвоем, устроившись на махонькой кухне, друг напротив друга. Есть мед.

Полкруга чесночной колбасы.

Хлеб, слегка уже твердоватый, но с колбасой самое оно. К залепленному дождем стеклу прилипла малина, иногда скребется укоризненно, напоминая о своем существовании, но еще пару недель и она уснет, окружив эльфийского сиротинушку плотным колючим кольцом.

Оно так надежней.

— Знаешь, — я первой нарушила молчание. Вполне себе уютное такое молчание, где Эль, подперши щеку кулаком, разглядывал меня. А меня это не раздражало.

Вот с детства злилась, когда на меня пялятся.

И ничего, привыкла.

— Не знаю.

— Да ну тебя... я не договорила. Мне кажется, что его стоит расспросить... что он, если не полностью в курсе происходящего, то о многом догадывается. Ну... — я покосилась в бочку, в которой булькала капуста.

— Тогда почему молчит? — закономерно поинтересовался Эль.

— Потому что пьет.

Меня куда больше интересовало, почему его вообще из дому выпустили. Насколько я знала Мариссу, она предпочла бы стать вдовой, а не женщиной, от которой супруг сбежал вскоре после свадьбы. Городок-то у нас мелкий, слухи быстро пойдут...

— И как долго он собирается пить?

— Откуда ж я знаю? — я потянула к себе колбасный хвостик и засунула в рот. — Пока деньги не закончатся. Даром кто его поить станет?

...и вот понимаю, что самолично Марисса за супругом бегать бы не стала. Гордость не позволила бы и все такое, но... почему никого не послали? Будто бы это нормально... и выводы, которые в голову лезли, мне совершенно, вот совершенно не нравились.

Но их я не озвучила.

Так и сидели.

Глен, будто услышав, что говорят о нем, заворочался и засопел, потом заговорил что-то и, главное, жалостливо так, прямо захотелось по голове погладить, утешая. Но вставать было лень, да и чай остывал.

— У бабушки день рождения скоро, — сказал Эль, отвлекая то ли от бывшего, то ли в принципе. — Будет прием... нас пригласили.

— Угу, — ответила я.

— Я... отыскал подарок, — он покосился на бочку.

Собирается подарить бабушке руку демона? Оно, конечно, весьма себе редкость, да и бабуля у него с характером, но все же... он уверен, что пожилая эльфийская леди мечтает именно об этом?

— ...но тебе нужно составить букет.

— Какой?

О составлении букетов я имела весьма отдаленное представление.

— Это обычай. Древний.

— Ага...

Вот только древних эльфийских обычаев мне не хватало.

— А если я... куплю?

— Это будет весьма... неуважительно.

— И розы не подойдут?

Что-то я крепко подозревала, что не подойдут. Эль пожал плечами. Ага, стало быть, может и подойдут, но подозреваю, что далеко не все и просто нарезать веник, даже если из сада градоправителя, будет мало.

— Рассказывай, — велела я.

— Искренний букет раскрывает отношение дарящего к одаряемому. Он может выражать восторг какими-то качествами... к примеру розы в сочетании с альстромеей...

...это еще что за зверь?

— ...говорят, скажем, о невинности, если розы белые...

...сомневаюсь, что трехсотлетняя бабушка обрадуется, если ее прилюдно назову невинной...

— ...или о страсти... если розы темно-красные, главное, не перепутать с вишневыми. Вишневые в сочетании с альстромеей воспринимаются двусмысленно, поэтому добавляют третий компонент. Уместны будут снежные ирисы...

— Хватит! — взмолилась я.

Ненавижу цветы.

То есть, до этого момента я была уверена, что к цветам совершенно равнодушна, Однако сейчас осознала — ненавижу.

И ведь пропустить нельзя.

И про букет...

— Ты можешь взять любые, — Эль коснулся моей руки. — На самом деле формальные значения — это далеко не все. Нас учат гармоничным сочетаниям, однако... моя бабушка всегда полагала, что растения следует чувствовать, а не пользоваться справочниками. Так оно вернее.

Чувствовать, стало быть.

А если... мысль была не самой здравой, но других просто-напросто в голову не приходило.

К тому же...

...вот не оставляло меня дурное предчувствие.

Ведро воды разбудило Глена быстрее уговоров.

Он вскочил, отфыркиваясь, озираясь бешено, а на руке, главное, вспыхнуло кольцо тьмы. Интересный у него браслетик. Весьма интересный.

— Успокойся, — велела я.

— А... это ты...

— А ты кого ждал? — я ведерко отставила и ногой за спину задвинула, правда, оно не упустила случая грохнуться на пол, причем весьма немелодично.

— Мало ли...

— Ага, то есть ждал?

Глен отвел взгляд. А я велела:

— Рассказывай.

— О чем?

— Обо всем.

— Я, между прочим, вымок до нитки...

Так уж и до нитки. Спал он в кожанке, с которой вода скатилась, и в брюках, тоже от намокания защищенных, благо, хоть ботинки снять сподобился. А что до тряпок, то их я выкину.

Сожгу на заднем дворе, а пепел прикопаю на всякий случай, чтобы не возродились ненароком.

Глен неловко слез с печи, потянулся и поскреб живот.

— А поесть дашь?

— В рыло дам, — сказала я.

— Силенок-то хватит?

— У меня, может, и не хватит. Ничего, помощь кликну, если что...

— Этого своего... нашла себе... людей мало было?

— Мало, — согласилась я, глядя, как Глен пытается пригладить торчащие дыбом волосы. Помятый, похмельный он выглядел довольно жалко. Вот только жалость моя куда-то подевалась.

Наверное, дожди смыли.

А ведь и вправду, людей в моей жизни было немного, все больше нелюди, но и те какие-то неправильные.

— Когда ты так смотришь, мне становится не по себе, — он широко зевнул. — Выгонишь?

— Смотря до чего договоримся.

— Вот... узнаю, всегда отличалась практичностью, — Глен обошел меня, не забыв пнуть ведро, отправив его в угол кухни. — Мне бы тогда присмотреться, глядишь и жил бы... нормально.

Он открыл шкафчик, вытащил горбушку хлеба, которую обнюхал со всех сторон.

— А больше ничего нет?

— Не наглей.

— Я, между прочим, три дня не ел...

— Зато пил вволю, — я наблюдала за ним, гадая, стоит ли ему верить.

Опыт подсказывал, что не стоит.

Как не стоит и демонстрировать своего недоверия слишком уж явно. Вот... никогда не любила подобных игр.

...зато появилась интересная мыслишка.

По поводу букета.

— Пил. Причины были... твой ушастый здесь?

— Здесь.

Эль, в отличие от бывшего, обладал удивительной способностью не мешать.

— Зови, — Глен плюхнулся на стул. — С ним мне говорить интересней. Извини, но ты... ты — так, мелкая напасть, с которой они справятся... знаешь, если б я хоть о половине того, что там творится, догадывался, когда с Мариссой закрутил... то есть, это она со мной закрутила.

— И чего ради?

У Мариссы всегда имелись поклонники. И я не говорю даже о студентах, восхищенных ее красотой, а еще связями, которые к этой красоте прилагались, скромно намекая, что избранника ждет неплохая карьера.

Нет, на нее обращали внимание люди весьма... уважаемые.

...почему она выбрала Глена?

...почему не племянник градоправителя? Весьма себе представительный мужчина, с которым я несколько раз видела Мариссу, а она потом отмахивалась, что, мол, пустое, зануден до невозможности. Или тот северянин, подаривший ей шубу.

Шубе я завидовала.

Северянину тоже, поскольку был он высок, светловолос и собою весьма даже привлекателен. А Глен... если подумать, то странный выбор.

Ни родственников.

Ни связей.

Ни состояния. Даже хваленый его ум... если бы он был нужен, Глена не засунули бы в патрульные. Выходит что? Ерунда выходит.

— Ага, понимаешь, что я ей не пара? — он все же отыскал остатки колбасы, и шмат сала, густо присыпанный приправами. Откуда оно взялось, я понятия не имела. Но сало было.

Глен сунулся было к бочке.

— Стой. Она еще не проквасилась, — я сглотнула.

Глен давно уже не мой парень.

И даже не друг.

...прости, Юся, но сама понимаешь, мы не можем остаться... Марисса не поймешь... у нее характер, а ты как-нибудь да справишься.

Справилась.

Как-нибудь.

— Жадность — это зло, — сказал Глен с упреком, но руки убрал.

Надо будет убрать эту бочку в подвал, потому как пусть бывший и не вызывает симпатии, но это еще не повод испытывать на нем квашеную демоном капусту.

— Мне кажется, вы чрезмерно вольно чувствуете себя в чужом доме...

Эль умел появляться незаметно.

Он просто встал за моей спиной, и я сразу почувствовала себя... уверенней? Пожалуй.

— Ага... — Глен флягу протянул. — Хочешь?

— Нет.

— Зануда.

Эль пожал плечами. Ему было все равно, что о нем думали посторонние люди.

— Ладно... разговор — это да... это надо, — Глен вновь уселся и вытянул ноги, махнул рукой. — Садитесь, а то... в общем, я хочу уехать к вашим. В смысле, к ушастым. Дивный лес и все такое... и чтобы не просто уехать.

Он поскреб живот и обнюхал хлебную корку.

— Хреновая из тебя жена. Так и ноги протянуть недолго.

— А не пойти ли тебе в жопу? — поинтересовалась я. — Или к Мариссе? У нее вот точно от голода не окочуришься.

— От голода — это да... это верно... а вот от чего другого, так вполне себе. В общем, меня должны принять как своего.

— И уши нарастить?

А что, уточнить всяко стоит. Я пару хороших целителей знаю, к которым когда-то в пору горячей своей влюбленности сестричка обратиться порывалась. К счастью, отказали, верно, поняв, что эльфячьи уши с гномьей рожей как-то не совсем и сочетаются.

Но ради Глена уговорю.

— Все шутишь? Я серьезно. Я... пойми, я не дерьмо, иначе б сидел и не мешался людям мир завоевывать, а я же помочь хочу. Что не бесплатно, так ведь... извини, привык к определенному уровню жизни. Ты не смотри, что я так... несколько... не в форме. Поэтому мне нужен дом и компенсация.

Я молчала.

И Эль молчал. Этак... весьма и весьма выразительно молчал. Глен поерзал и заговорил:

— Я точно не знаю, что они делают, но и того, что знаю... думаешь, все зверье здесь случайно появилось? Или патруль тот дом не замечал? Доклады были. И запрос на очистку, только легли на стол и... ответ, думаю, дали, что очистка проведена, ничего подозрительного не обнаружено и так далее... в прошлом году он выезжал в Бельстад. А спустя пару месяцев там грызлы веселье устроили... два года тому — Ашвар. Еще был Никрон, Кунвар, Веззер. Я напишу, лист дай.

Эль молча вышел, чтобы вернуться с листом и самопиской.

— Это только часть... я ведь что? Меня еще в университете подцепили. Думал, буду наукой заниматься. И занимался, да... Знаешь, какая в доме лаборатория? В университете такой не было! Я, как увидел, просто... первый год, словно во сне. Это как... не знаю, опьянение.

Он сунул палочку в шевелюру и поскреб.

— Еще там, когда мы учились... мне сказали, что тема на защиту у меня, конечно, интересная, но вот всякого рода пологов есть больше полусотни, и еще один ничего существенно не изменит. Это зря. Мне ведь удалось не только стабилизировать его, но и сделать динамичным. Представляешь? Ты можешь и двигаться, и он будет изменяться вместе с тобой... в общем, там мало оставалось. Я думал заявить уже, но... мне намекнули, что есть вещи куда более занимательные. К примеру, изучение нежити...

Глен встал.

Сложил пополам лист и протянул его моему супругу.

— К примеру, знаешь, что нежить не трогает друг друга? И те же грызлы могут спокойно сосуществовать рядом с макошами, пожирающими даже камни? А пожорник внимания не обратит на стаю мравок. Как они понимают? Ладно, когда речь идет об условно-разумных существах, но ведь есть еще и те, у кого мозгов и в зачаточном состоянии нет.

— Есть же...

— Я знаю. Официальная теория. Только она не работает. Сама посуди. Запах. Да, существует нежить с необычайно острым обонянием, — Глен встряхнулся, как бывало всегда, когда он заговаривал о работе, которую, пожалуй, единственную любил со всей возможной искренностью. — Но... проводились эксперименты. Кем? Не спрашивай. Подробности... после.

Он потянулся.

— Так вот, животных покрывали вытяжкой из разных особей нежити. И ни разу, ни разу не сработало... тепло? Аура? Ауру закрывали щитом. Более того, копировали внешний слой дефектной мертвецов... разных, включая лича. И вновь же, нежить не обманывалась. Понижали температуру тела... хотя это глупость, поскольку в активной нежити идут физиологические процессы. И температура тела того же умертвия, конечно, много ниже человеческой, но отлична от нуля. Визуальная картина? Звуки, которые твари издают? Все это не единожды скопировано и испробовано.

— Кем? — Эль разглядывал листок и вид у него был презадумчивый.

— Нашлись... умельцы. Отчасти, как я понял, Марисса и ее дядюшка просто собрали все работы по теме. И были весьма дотошны, я вам скажу. Они умудрились достать протоколы испытаний защитного амулета, которым две сотни лет... кстати, на редкость интересная задумка. Амулет заменял ауру, понижал температуру и производил аромат разлагающегося мяса. Но не работал. Испытуемых задрал грызл. Еще была такая штука, которая испускала неслышимый человеческим ухом звук. Вроде бы как ряд мелких тварей издает подобный. В общем... как понимаете...

...не сработало.

А вот странно, что прежде я не задумывалась, собственно, а как и вправду твари отделяют людей от себе подобных? Нет, есть такие, которые жрут всех, до кого дотянутся, но есть же весьма и весьма избирательные существа.

И ведь действительно, между собой они в большей степени спокойно уживаются.

— Ряд протоколов относились к недавнему времени. Работой занимался дед Мариссы... ты его помнишь. Фамилия у него другая. Точнее псевдоним. Иоганн Фзельский.

— Что?

Иоганн Фзельский читал «Теорию нежитиеведения» на первом курсе, «Основы защитных рун» на втором, да и треть предметов на старших.

Был он сдержан. Дотошен до занудности и оттого не слишком любим. Хотя, следовало сказать, дело свое он знал. И... и все равно.

— Сам был в шоке, когда узнал. Марисса ведь... даже когда мы встречаться стали, ни словом... он меня ей и порекомендовал. Я ведь рассчитывал, что с ним буду работать. Вместе. Но не срослось.

— Что с ним произошло?

Он просто исчез.

И появился новый наставник, который тогда раздражал своей суетливостью и непривычным многословием, а еще неуемной любовью ко всякого рода схемам. Помнится, мастер Виннегольд искренне полагал, что запомнить схему в двадцать уровней для студента проще, чем просто двадцать страниц учебника. А уж схемы свои любил он трепетной любовью...

Вспомню — вздрогну.

Пальцы Эля скользнули по моей руке, и Глен скривился.

— Нежничаете...

— Не завидуй, — сказала я, подвигаясь поближе.

А что, муж у меня, хоть и тощий, но теплый. Что еще осенью надо?

Глен демонстративно отвернулся и губу нижнюю выпятил. Вот и как это понимать? Взрослый мужик... неужели и вправду думал, что я остаток жизни буду по нему страдать? Нет, я страдала. Честно. Несколько дней. Потом тоже страдала, но уже по другому поводу.

И по третьему.

Жизнь, она вообще к страданиям располагает.

Глен вздохнул.

Вздохнул снова, погромче, пожалостливей, но видя, что собеседники ему попались на редкость черствые, укоризненно покачал головой и продолжил:

— Умер он... как сказать... не то, чтобы совсем... он был великим ученым. Правда, слишком уж поверил в собственное величие и непогрешимость. В общем, он первым дошел до мысли о существовании так называемой «materia mortuis»...

И пауза.

Театральная.

— Что за хрень? — вот и в прошлой нашей жизни он никогда не умел просто взять и рассказать, всенепременно нужно было впечатление произвести. А у меня от этих пауз одно впечатление — руки к сковородке тянутся, и отнюдь не для того, чтобы блинчики испечь.

— Ты стала невыносимо груба.

— А то...

Эль промолчал, только по руке погладил, то ли утешая, то ли сочувствуя. Вот... повезло мне с ним. И жаль будет, если уйдет... точнее, когда уйдет.

...когда-нибудь.

Но ведь до этого момента у нас есть еще время.

— Это некое вещество, которое содержится в любой неживой твари, своего рода концентрация смерти, ее высшее воплощение. Именно «materia mortuis» заставляет плоть изменяться, создавая подобие жизни... и именно благодаря ей нежить не жрет друг друга.

Глен почесал щетинистую щеку, что несколько дисгармонировало с общим пафосом повествования.

— В общем... он полагал даже, что «materia mortuis» представляет собой саму воплощенную тьму в божественной ее сути. И именно потому тварь не дерет тварь, ибо все они по сути своей едины. Более того... в хрониках ему удалось найти косвенные подтверждения своей теории. Древняя нежить, вроде личей и им подобных, разумная, сильная, способна была объединять тварей попроще и управлять ими. А это невозможно, точнее весьма сложно, если принимать их за отдельные объекты. Он допускал, что эта самая «materia mortuis» позволяет как-то воздействовать на любую нежить.

...и если был прав, то...

Я далека от теоретической некромантии. Я умею упокоить упыря или распознать двоедушника, одолею грызлу и, если повезет, кого побольше. Но вот все, что больше... сильнее...

— Он посвятил годы, пытаясь выделить эссенцию и... ему удалось, — тихо завершил Глен.

А за окном качнулись листья малины, зашелестел ветер, словно предупреждая, что не след лезть в это дело, что хватит с нас и лапы демона, которая ныне квасит капусту... что лучше бы взять эту самую капусту, можно даже без лапы, малину, сиротку и мужа и убраться куда подальше.

Да хоть бы в те самые эльфийские леса.

— В последний год он позволял мне ассистировать...

— Ты не говорил.

— Ты была слишком занята собой. Да и... прости, но ты... точнее тебя никогда не рассматривали, как... в общем, ты особо успехов не проявляла, а потому...

— А кого рассматривали? — осторожно поинтересовалась я. — Кроме тебя?

— Да так... я точно не знаю. Вейрина помнишь? Ему составили протекцию, это точно... и не ему одному. Я не знаю, насколько они связаны...

...малина за окном и та затихла. А я прижалась к мужу, который обнял меня, но легче не стало. Одно дело, когда ненормальный папаша пытается скормить тебя нежити. Семьи, они разными бывают.

И совсем другое, когда речь идет о масштабном... заговоре?

Вот же...

Гадство, если не хуже.

— Но письма приходят. Он знает, что творится... да, пожалуй, во всей провинции...

...которая, как я помню, является пограничной и не самой спокойной. И что это нам дает, помимо, конечно, лишней головной боли?

— ...иногда больше, иногда меньше... я не особо интересовался, но знаю, что в свое время он помог многим. Искал, кто талантлив, но... сама понимаешь, талант — это одно, а поддержка рода — совсем другое. Вот и...

...и сколькие ему обязаны карьерой?

Но, если я успела что-то понять про папочку, на одну благодарность он не рассчитывает. Слишком уж ненадежно, да... стало быть... что?

Небольшая просьба, которая выглядит безопасной? И следующая... и третья, за которую уже платят и весьма неплохо, но просьба малость незаконна...

Или никакого шантажа, но простая и незамысловатая клятва на крови, которая обеспечит верность? Но кто рискнет принести такую клятву... хотя, о чем это я? Рискнут. Главное, правильно преподнести. А папенька сумел бы...

— Но я в лаборатории время проводил. Ты не представляешь, каково это, стоять на пороге величайшего открытия, которое перевернет все представления о некромантии! Которое начнет новую эру... которое...

— Утихни, — попросила я, потому как восторги эти что-то несколько... смущали.

Мягко говоря.

— Ты всегда была слишком черствой.

А еще здравомыслящей, и поэтому понимаю, что подобные великие открытия, как правило, для открывателей боком вылезали. И ладно, когда только им, а то ведь... до чего привлекательно звучит. Извлек эту самую мертвую материю и вперед, сотворяй неживой для вящей пользы человечества.

Глен насупился.

Но наткнувшись на взгляд моего супруга, в котором прорезалась вековая мудрость эльфов в совокупностью с вящей оценкой умственных способностей отдельных человеческих особей, продолжил.

— Если я был увлечен работой, то мастер — одержим ею. Порой он забывал о простейших человеческих потребностях, а порой... знаешь, его высказывания... он полагал, что человеческая плоть несовершенна. Подумай сама. Люди стареют. Их срок жизни отвратительно короток. Опять же, болезни всякие... и вообще...

...то ли дело нежить.

— Тот же лич способен просуществовать несколько сотен лет, становясь при этом лишь сильнее.

...нет, вот не всерьез же, да?

Мастер производил впечатление человека разумного, а разумный человек не будет искать способ превратиться в нежить, пусть и весьма разумную.

— Да что там сильнее! — Глен распалялся, верно, идеи наставника не оставили его равнодушным. — Старого лича одолеть практически невозможно! При этом доказано, что они разумны...

...ага, только этот разум несколько тронут одержимостью. Хотя... с учетом услышанного, проблема может быть вовсе не в личах.

— Да, есть определенные недостатки, но... он продумал. Кровь можно получать на добровольной основе. Убивать кого-то вовсе не обязательно. Сила... тоже есть стихийные источники. Зато...

— У него ведь не получилось? — признаюсь, я очень на то надеялась, потому как одно дело прятать Глена от бывшей подружки, которая, пусть и стерва, но все же человек, и совсем другое — от лича.

С личами мне связываться хотелось еще меньше, чем с демонами.

— Он... ему... удалось выделить вещество... — Глен поежился. — На самом деле технически это несложно. Просто раньше никто... не занимался этим вопросом.

...или результат получился отличный от ожидаемого, поэтому тему и похоронили. Случается и такое.

— Он... провел ряд испытаний. С животными... и псы превращались в некое подобие грызл. Кошки... в общем, здесь почти нет зависимости от размера животного, чтобы запустить процесс хватает и капли. Концентрированной эссенции, — уточнил Глен и поскреб кончик носа. — Правда, и выделить эту каплю... замаешься.

— На ком еще проводились эксперименты?

Вот как-то гложут меня сомнения, что старый мастер ограничился кошками.

Кошек жаль.

Кошек я даже люблю, особенно некоторых, которым ни лоток чистить не надо, ни кормить, да и орать они не орут по утрам... да, в мертвом состоянии определенно есть некоторые плюсы.

— Так... — Глен отвел взгляд. — Я это... потом уже выяснил... он подбирал нищих... покупал...

...верно, тогда и свел близкое знакомство с некоронованным королем...

— ...и просто... рабочих. Ему нужно было убедиться... я читал записи.

И никому их не показал.

Я даже знаю почему.

У него была работа, призрак славы, маячивший перед носом, что та морковка, шепоток Мариссы, убеждавшей, что дед ее был слегка не в своем уме, а ведь Глен не такой.

Совсем не такой.

Он действует не из стремления к бессмертию, но ради науки. Высшего, мать его, блага, которое возьмет, упадет на голову всего человечества и разом оное осчастливит. Так стоит ли метаться? Тем более жертвам уже не помочь, а вот...

— Только записи. Если бы я знал, если бы заподозрил... я бы ни в жизни... он понимал, наверное...

А то, конечно, понимал. Одно дело принять мальчика под крыло, поманив карьерой, о которой тот мечтал. И совсем другое сделать пособником в убийстве.

В убийствах.

Эксперименты, они любят повторности и статистику, это я еще со времен учебы помню. Я поморщилась. Головная боль напомнила о себе. Она коснулась виска, предупреждая, что времени у меня осталось не так и много.

Скоро в доме запахнет паленым, а после меня накроет тяжелым покрывалом мигрени. И лучше бы мне не сопротивляться.

— ...я бы не позволил, а так... что мне было делать?

— Рассказать? — предположил Эль.

— Кому? Дядюшке Мариссы, который и без того был в курсе дела? Или кому-то из его знакомых? Думаешь, не доложили бы? Да и... мастер уже... ушел. Я бы... Марисса сказала, что они и сами не догадывались, как далеко зашел он в своем... стремлении.

Боль расползалась, медленно, сполна позволяя мне прочувствовать последние минуты свободы. Она обнимала мою голову мягкими лапами, будто примеряясь.

— ...он... получил... подтверждение перерождения... они становились упырями. Мастер предполагал, что основная причина — отсутствие дара. Единственный одаренный слишком сопротивлялся, поэтому эксперимент вышел недостоверным...

...а ведь я в то время, случалось, бывала у Мариссы.

...просто на минутку... пока она собирается... я ведь обожду в гостиной. Чай и пирожки. Я вечно голодна... особенно в последний год, странно, как я не раздобрела, постоянно что-то пережевывая. Теперь понимаю, что пыталась заесть переживания, но...

...странно, как это меня не пустили на опыты... во имя науки...

— ...он собирался, но, насколько я понял, время подгоняло... он был болен и не хотел умирать... как не хотел подвергаться стандартному обряду...

...это тому, где жертве вырезали сердце, а кровь заменяли бальзамирующей жидкостью... что-то там еще было... нам рассказывали, кажется, даже мастер.

Но дело не в этом, а в недоверии... думаю, папенька не стал бы создавать лича, которого не сумел бы контролировать, а дедушка вряд ли мечтал все посмертие подчиняться воле другого мага.

Не договорились.

— У него не оставалось выхода, кроме как рискнуть...

— И что получилось?

Голос Эля доносился словно бы издалека. Я закрыла глаза, пытаясь представить, что нахожусь далеко отсюда. Очень далеко... что не дождь шелестит — звуки становились раздражающе громкими, а море... правда, разницы никакой, море тоже раздражало шелестом.

Волна за волной.

Волна...

Из волн высунулась лапа демона и скрутила фигу.

...я пришла в себя, когда за окном стояла темень. Но лишь затем, чтобы сползти с постели и...

— Куда? — строгий голос мужа заставил вздрогнуть.

— В туалет, — сказала я чистую правду, ибо мигрень мигренью, но лежать в мокрой кровати удовольствие весьма сомнительное.

Меня подхватили на руки.

И снесли вниз.

К счастью, настаивать на дальнейшей помощи Эль не стал, за что ему огромное спасибо.

В туалете было прохладно и даже неплохо, настолько неплохо, что возникло желание еще немного посидеть... самую малость. Уткнуться лбом в дверь и... не думать о судьбах мира.

Могу я хотя бы в туалете не думать о судьбах мира?

Совесть загадочно молчала, а я...

— Выходи, — сказал Эль. — Чай пить будем.

— Не хочу чай пить.

— Тебе травы.

— Какие?

— Разные.

Какой у нас, однако, диалог содержательный. Но... пить и вправду захотелось со страшной силой. Приступ мигрени не прошел, скорее боль отступила, позволяя мне немного прийти в себя, чтобы поутру вернуться. Я успела ее изучить.

А она меня.

Из туалета я практически вывалилась на руки мужа, которые оказались весьма себе надежными. Во всяком случае меня они подхватили, отсрочив встречу с полом.

— Давно это с тобой? — он усадил меня на лавку.

Откуда-то появился толстенный теплый плед, который Эль накинул мне на плечи, и коленки укрыл, и, кажется, будь его воля, вовсе закутал бы. Он глядел хмуро, с упреком.

— С тех пор, как мама умерла... то есть, оно и раньше случалось, но редко. А как умерла... тогда был на редкость поганый год. И следующий не лучше. Вот и... каждый месяц. Ты не думай, я обращалась к целителям.

— И что они? — судя по тону, целителям Эль заранее не верил.

— Да ничего...

Мне под нос сунули высокую кружку, от которой терпко пахло травами. Тут же появился горшочек с медом, и ложка.

— Меньше работать, больше отдыхать... нервничать еще нельзя...

...так себе рекомендации для практикующего некроманта.

— А где...

— Спит, — Эль указал куда-то в угол. — Я поставил защиту, но ему лучше не выходить из дому.

Согласна.

Вообще странно, что его живым выпустили. То ли еще нужен, то ли... нас всех тут уже не считали опасными, что навевало на определенные мысли.

— И что мы...

— Я отписал отцу. Он свяжется с Советом.

— А пока...

— Будем приглядывать. Сюда посторонние не сунутся.

— Ага, — мед был гречишным, слегка терпким, помнящим о лете.

— Теперь точно не сунутся. Меллорн не позволит.

Это он про сиротку? Вот сомневаюсь, что одинокое эльфийское дерево, пусть даже самых благородных кровей, остановит парочку темных магов, которые получили однозначный приказ.

— Ты не понимаешь, — теплые ладони мужа прижались к моим вискам. — Где один мэллорн, там весь Вечный лес...

...травы горчили.

А мед был сладок. Эль делился теплом, и мне как-то подумалось, что соседи вовсе не обрадуются Вечному лесу... это ведь как-то... уснул у себя дома, а проснулся в лесу, да... странно.

И хорошо.

А главное, спокойно. Настолько спокойно, что мне вдруг стало безразлично. Полетит мир в пропасть? Пускай... главное, банку с медом в руках удержать. Небось, с медом и в пропасти жить можно.

— ...если тебе понадобится уйти, просто прикоснись к нему и позови... ты понравилась бабушке...

...сомневаюсь.

— ...иначе она не стала бы нарушать правила.

...тогда, наверное, понравилась. А может, дело не во мне... может, даже совершенные эльфийские леди устают от своего совершенства.

...в следующий раз я проснулась ближе к полудню. Голова не болела.

Я ее потрогала, убеждаясь, что она все же на месте. Но не болит. В отличие от ног, которые придавил своей тяжестью маншул. Стоило мне пошевелиться, и кошак приоткрыл один глаз, правда, лишь затем, чтобы снова его закрыть.

— Слезь с меня, — попросила я, пытаясь спихнуть маншула.

Он широко зевнул.

И не пошевелился.

— Между прочим, я тебя создала, я тебя и... — я щелкнула пальцами, но кот лишь ухом дернул. — Мне в туалет надо!

Нет, я далека от мысли, что низшая нежить способна понимать человеческую речь, но кот тяжко вздохнул и сполз. Слегка. Позволяя мне вытащить правую ногу.

И левую.

И встать.

Он растянулся на моей постели, умудрившись занять ее всю, и зарокотал.

— А... где все?

Спрашивала я у кота, но отозвался почему-то Глен.

— Завтракать будешь? — крикнул он. — Твой ушел. Велел сидеть дома... слушай, а он у тебя не такой и зануда...

...старый Гарби был известен в узких кругах, как человек, способный достать если не все, то почти все. Были бы деньги.

К деньгам Гарби испытывал просто-таки нечеловеческую любовь. Правда, сомневаюсь, что его в полной мере можно было считать человеком. Лицо его было узко и несуразно, а фигура — длинна и тоже несуразна. Особенно в ней выделялись узкие плечи и длинные, ниже колен, руки с непомерно широкими кистями. Тонкие пальцы он украшал перстнями, всякий раз иными, и поговаривали, что где-то в этой комнатушке, забитой до потолка всяким хламом, скрываются заветные шкатулки, доверху полные перстней, цепочек, монет и прочих малых радостей.

Находились и безумцы, которые пытались эти самые шкатулочки отыскать.

Так говорили.

Не знаю. Мне вот хватило при первой встрече заглянуть в прозрачные, будто ледком подернутые, глаза, чтобы всякая дурь из головы выветрилась.

— С чем пришла? — а вот голос у Гарби был тоненький, девичий, и это тоже служило поводом для шуток. Правда... как-то так получалось, что рано или поздно шутка доходила до Гарби, а он обижался на шутника и поднимал ему цены.

Или опускал. Если, конечно, речь заходила о покупках. А покупал он, что характерно, тоже все. И платил порой куда больше, чем та же Гильдия.

— С заказом, — я переступила через обрывки конопляной веревки, заботливо стянутые в один пучок. Правда, задела несколько глиняных горшков, поставленных один на другой, и башня зашаталась к огромному неудовольствию Гарби. Оттопыренные уши его дернулись, но я успела предотвратить катастрофу.

— Вот, — не без труда, но я добралась до старого стола, за которым Гарби перебирал сокровища. Сейчас перед ним выстроилась армия оловянных солдатиков, которых он бережно протирал куском ветоши, сдирая и остатки краски. Я выложила пару золотых монет. — Мне нужен букет.

— Иди в цветочный, — Гарби выбрал из груды солдатиков одного, с перекрученною рукой, и поднес к глазам, прищурился, примерился и, ухватив за руку когтями, ловко повернул ее.

— Мне нужен особый букет.

Ветошь коснулась олова.

— Для эльфийской бабушки... на день ее рождения... — я замолчала, не зная, что еще сказать. Но Гарби уставился на монеты.

— Это задаток, — на всякий случай сказала я, хотя правила знала.

Он называл сумму, а клиент или соглашался, или нет.

Ни торгов.

Ни скидок.

Только одно лишь честное золото.

Гарби вздохнул, и тонкие длинные усы его, в которые он вплетал разноцветные нити, качнулись. Дрогнула оттопыренная нижняя губа, словно старьевщик того и гляди разрыдается, но... нет, он сумел справиться с собой.

— Особый? — уточнил он безнадежно.

— Особый.

— Проще заказать старушку.

— Старушка нужна, — тут уж я вздохнула. Сдается мне, Эль не обрадуется, если я избавлю его, пусть от несколько назойливой, но все же родной бабки. — И букет нужен.

Гарби покачал головой.

— Почему?

— Потому что и вправду проще заказать старушку, — он вернул солдатика в коробку, туда же сгреб прочих, выставленных на столешнице, а саму коробку отправил ниже, под стол, к другим, которых собралось великое множество. — Эльфы... они чуют.

— Что?

— Все.

— Не понимаю, — я опустилась на краешек древнего кресла, которое стояло здесь, сколько себя помню. Спинка его зияла дырами, а пару ножек заменяли кирпичи. — Что в этом такого... я думала пойти и купить роз, но что-то подсказывает, что этого будет мало.

Гарби величественно кивнул.

— И цветочный не подойдет... и что мне остается делать?

Широкая ладонь накрыла монеты. То есть, что-то мне да продадут.

— Ищи, — сказал Гарби, глядя на меня с откровенной жалостью. — Ищи то, что близко тебе самой. Они видят суть... иногда... а как оно выглядит, дело другое.

Ага.

Понятно, что ничего не понятно.

— Погоди, — монеты исчезли. То ли в узких рукавах, то ли в тайных карманах, которыми, поговаривали, была украшена одежда Гарби. Он отвернулся и исчез где-то за стеной коробок, чтобы вернуться спустя минуту.

В руках он нес горшок с чем-то... серовато-грязным, похожим на два мышиных хвоста, которые забавы ради воткнули в сухую землю.

— Поливать не пробовал? — поинтересовалась я, убедившись, что земля спеклась до состояния камня.

Гарби оскалился. А вот зубы у него были определенно нечеловеческими, мелкими и острыми.

— Сама и польешь.

— И что будет?

— Двадцать золотых.

Ага... то есть двадцать золотых с меня хотят вот за это чудо, которое еще не известно, живо или нет. Я потрогала висящий хвост. Наощупь он был столь же сух, как и земля, из которой он торчал. С другой стороны, Гарби никогда не обманывал своих клиентов.

Денег было жаль.

Себя тоже.

И Эля... и...

— Ты ничего не слышал случайно про то... что в городе пропадали маги? — я положила двадцать пять, разделив их на две кучки. — Темные. Или светлые...

...эксперименты, они такие, требуют определенной дотошности. И если у Глена духу не хватило бы убивать, еще не значит, что мой папенька столь же щепетилен.

— Слышал. Случайно, — золотые монеты исчезли, а во взгляде мелькнула тень интереса. — Чужаки. Темные. Пятеро. Светлые... пятеро. За прошлый год.

— А за этот?

— Говорят, что нежить порвала... полезли на Старый город... и вот... а их, между прочим, предупреждали, да... а еще говорят, что в нынешнем году скоропостижно скончался многоуважаемый Фельгюс Ильдераси. Весьма себе знающий человек... предыдущий глава Гильдии... на редкость принципиальным был человеком.

— Что еще говорят? — как-то про смерть Фельгюса я слышала, но... в то время имелись у меня куда как более насущные проблемы.

Да и стар он был.

И от дел отошел еще до моего рождения. Или сразу после? Матушка, помнится, весьма грубо о нем отзывалась, что-то у них не вышло...

— Что его правнук тоже весьма любопытный молодой человек, не желающий понимать, что в некоторых делах любопытство будет излишним.

Ага...

И ого... и не знала, что у старика была семья.

— А еще, что твоя матушка училась у старика, — Гарби позволил монетке мелькнуть меж пальцев. — И он был весьма ею доволен... пока не произошла одна некрасивая история.

— Какая?

Монетка исчезла, а Гарби протянул раскрытую ладонь.

— Сколько?

— За старую сплетню — золотой.

Нужно ли оно мне? Нет, я не обеднею, как-то вдруг вышло так, что у меня появились деньги, но... это же не значит, что их нужно тратить.

— Вы, люди, не до конца осознаете, что будущее проистекает из прошлого. Хочешь понять, что происходит? Оглянись.

Я оглянулась.

Отчего б не воспоследовать мудрому совету, тем паче бесплатному. В моем прошлом были следы на пыльном полу, веревки, корзины и треснутые горшки. Чучело человечка с вытертым добела лицом. Старая кукла. Что-то еще...

Золотой я дала.

— Фельгюс брал лишь одного ученика. Так было заведено. И все полагали, что выбор его остановится на молодом Бьоггсе, ведь был тот талантлив, да и отец его занимал немалый пост в Гильдии... однако вот же ж... старик со свойственным ему упрямством предпочел безвестную девицу сыну старого приятеля. Случился скандал.

Представляю.

— На него пытались воздействовать, но... он ответил, что Бьоггс разбалован родовой силой, он и без учителя полагает себя самым умным, а стало быть, не так уж и умен. Что до девицы, то у нее живой ум и немалое рвение, которое сполна восполняет недостаток родовитых предков. И сказал это, заметь, не наедине... да... он всегда отличался отвратительной прямотой, наивно полагая, что правда никого не оскорбит.

Я почесала ладонь и с трудом сдержалась, чтобы не чихнуть.

Поговаривали, что Гарби вовсе не покидает этого покосившегося домишки, предпочитая существовать меж своих сокровищ. Я не верила. Вот невозможно жить в такой грязи.

— И девица показала, что ее не зря избрали. Весьма скоро она стала лучшей ученицей... и на нее возлагали большие надежды. Кое-кто вообразил, будто старик готовит себе замену, что вновь же многим не понравилось.

Я кивнула.

О да, как же... ладно, в некроманты, но чтобы женщина стала главой Гильдии? Пусть и в маленьком, забытом всеми богами городке...

— Однако произошло то, чего никто не ожидал... Фельгюс со скандалом выгнал свою ученицу.

— За что?

— За воровство.

Быть того не может. Матушка, конечно, далеко не образец морали, но... в том, что касается чужой собственности, она отличалась редкостной принципиальностью.

— Что именно она украла, осталось неизвестным... в кои-то веки Фельгюс решил проявить толику здравого смысла и промолчать. Слухи ходили всякие. Одни полагали, будто она сперла некий древний артефакт. Само собой, запрещенный, иначе не избежать было следствия. Другие, что продала или присвоила собственные Фельгюса разработки. Третьи решили, будто все вовсе не так было.

— А как?

— Старый некромант. Молодая хорошенькая собой студенточка... что в голову лезет?

Пакость всякая препаршивого свойства.

— Она ему отказала, — произнесла я, — и он...

— Он обожал свою жену. Весьма достойная была дама, жаль, что ушла... впрочем, он ее всего на пару лет пережил. И изменять Даринее Фельгюс не стал бы. Не та натура.

Я кивнула.

Может, он и не стал бы... а вот матушка? После всего, что о ней рассказали... могло ли быть иначе? Старый и уважаемый некромант, который до последнего оставался весьма привлекательным мужчиной? И студентка, чьи моральные принципы позволили бы случиться небольшому — или большому? — роману? Вот только он отказался, а матушка...

— И этого не было, — Гарби сложил руки, и тонкие его пальцы уперлись в подбородок. — В то время твоя мать... мало чем отличалась от прочих человеческих девушек. Она думала о любви...

...и кажется, я догадываюсь, к кому.

Что-то старых тайн стало слишком много.

— И да... после ее и молодого Бьосса видели. Пошел даже слух, что в скором времени следует ждать объявления о свадьбе... и оно случилось...

...только в храм папенька отправился не с маменькой.

— ...Инельда Вельграсская принесла своему супругу около двухсот тысяч золотых приданого и, что куда интересней, пару старых книг... она была весьма своеобразной женщиной. Жаль, что скончалась.

А уж мне-то как жаль.

— Спасибо, — сказала я.

— Ту историю мало кто помнит... да и после Бьосса твоя матушка вела весьма себе... свободный образ жизни, а потому вряд ли кто свяжет одну излишне надоедливую некромантку и главу гильдии, но... будь осторожней.

Это можно было счесть почти заботой.

— Буду, — не совсем искренне пообещала я.

А Гарби величественно кивнул. И добавил:

— Я подберу тебе пару книг. Приди завтра. Можешь с мужем, если не побоится... эльфы меня почему-то избегают. Наверное, обиделись... но тьма близко. И не стоит думать, что все, кто живет в ней, так уж рады будут наступлению полной тьмы...

...мы сидели на лавочке.

Над головой шумела крона серебристого древа, которое явно не желала признавать приближение зимы, во всяком случае на земле я не обнаружила ни одного, даже крохотного листочка. Серебристые пластины покачивались, звенели, будто и вправду сделанные из серебра.

— Не думай о плохом, — попросил Эль, баюкая в руках горшочек, тот самый, с блеклой былинкой, которая после полива не ожила, подтверждая мои опасения, что спасать его, чем бы они ни было, уже поздно.

— О хорошем не получается.

Полусонная малина возилась в ногах. Колючие плети ее окружали ствол, изредка они расползались, пропуская тонкие молодые побеги, которые вплетались в стену.

— А ты постарайся, — Эль обнял меня, а я не стала возражать.

В конце концов, может, нам тут жизни осталось на пару дней, а я страдаю о несбыточном. Или сбыточном?

— Что это такое? — я ткнула пальцем в горшок. Предыдущая тема беседы мне не слишком нравилась, а другие на ум не приходили.

— Не уверен, но... мы мало знаем о драконьей флоре.

— Драконьей?

Дохлый цветок с драконами увязывался прочно.

— В драконьих горах сложился совершенно особый климат. Во многом благодаря свойствам самих драконов.

Драконы.

Кто бы мог подумать...

— Как бы то ни было, но... нрав у них на редкость неуживчивый, а уж о том, чтобы подпустить кого-то к гнездовьям...

— С чего ты вообще взял, что это имеет отношение к драконам? — я ткнула пальцем в былинку, которая качнулась, но как-то вяло.

— Остаточные эманации силы.

Значит, имеет.

Я вздохнула и устроила голову на плече мужа. Драконы, некроманты... да катись оно все пропадом. У меня выходной.

— И... — драконы катиться не желали. — Как его оживить?

— Не знаю. Мою силу он не принимает, — Эль отставил горшок, который тотчас оказался в заботливых объятьях малины. Плети зашуршали, утаскивая очередного страдальца в колючее нутро. Вот и как мне его оттуда выковыривать?

Зазвенел эльфийский сиротка, и листья его мягко засветились в лунном свете. Звезда расчертила небосвод, а я вздохнула и сказала:

— Бочку в подвал спустишь?

— С капустой?

Я кивнула.

— Может... его куда-нибудь... кому-нибудь... передать?

— Кому?

А то я о том не думала. Но... кому? Папеньке последним штрихом зловещего его плана? Или сразу императору? Императору я, быть может, и отдала бы, но что-то подсказывало, что вряд ли меня удостоят аудиенции. А бочка... она бочка и есть.

С капустой.

Все равно квашеную не люблю.

...ночь выдалась дождливой.

Дождь начался с мягкого шелеста воды об оконное стекло, продолжился частой дробью по крыше. Он успокаивал и навевал обманчивое ощущение, что мир за пределами дома вовсе прекратил свое существования, но так даже лучше.

Нет мира.

Нет хлопот.

Разве что вот бочка, в которой почти утонула шкатулка, отправилась в подвал. Интереса ради я вытащила тонкую капустную нить, понюхала даже, пытаясь определить, изменилась ли она, но попробовать так и не рискнула. Лапа ворочалась, шевелила пальцами, скреблась о дно шкатулки, но предыдущие сотни лет показали, что шкатулка сработана на совесть. Глядишь, еще пару недель продержится.

Из подвала я выбралась с банкой малинового варенья.

Эль и Грен беседовали, и со стороны это смотрелось почти мило. Хотя подозреваю, речь шла не о том, как стол править. Я посидела рядом, честно пытаясь вникнуть в особенности процесса, который Глен гордо именовал клеточной печатью, но плюнула.

Было лень. Порой вот приключались такие, совершенно ленивые дни. И нынешний был явно из их числа.

Дождь шел. Малина зеленела, во всяком случае, мне показалось, что ныне она была куда как зеленее, чем вчера. Эльфийский сиротка покачивался, явно забавляясь с нитями дождя. Он собирал капли в ручейки, а их сливал в ручьи, устраивая водопад.

Было почти красиво.

Очистки совести ради, я сунулась в колючее кубло, желая убедиться, что драконьи былинки все еще живы, но в горшке образовалась молодая поросль малины.

— Совести у тебя нет, — проворчала я.

На что малина поспешила уверить, что совесть у нее есть, просто рудиментарная. Отодрав колючки от брюк, я вернулась в дом.

И чем заняться?

От скуки я убралась, потом прилегла с книгой, а когда очнулась, обнаружила, что и супруг, и Глен исчезли. Вот же... и записки не оставили. И вот что мне теперь думать?

Я вышла во двор.

Смеркалось.

Сумерки сгустились до того гадостного состояния, когда было непонятно, то ли существует вон та тень у забора, то ли мерещиться она мне. И главное, совершенно не понятно, куда эту парочку понесло посреди ночи.

А мне что делать?

Сидеть и ждать?

Идти искать?

И куда?

— А ты что скажешь? — поинтересовалась я у дерева, которое радостно зазвенело листвой, то ли пыталось успокоить, то ли, напротив, подталкивало к подвигу. — Вернется, уши оборву, чтоб неповадно было.

В звоне почудилась легкая укоризна.

— Оборву, оборву... я тут... волнуюсь, а они шляются. И не надо мне говорить, что и я тоже. Сама знаю, что я тоже, но это же еще не повод!

Малина отряхнулась от воды и расправила плети.

Надо же... а былинка — не такая и былинка. Хрупкий стебелек расправился, ощетинившись мелкими, но весьма пакостными с виду колючками, среди которых то тут, то там проглядывали седые, будто пылью припорошенные, листочки. Впрочем, было растение — надеюсь, что все-таки растение, поскольку пара жуков, насквозь пронизанных колючками — еще довольно слабеньким. И пара побегов малины, сплетших гнездо по краю, угрожающе зашелестели, стоило мне поднести руку к горшку.

— Да не собираюсь я его трогать!

Совсем страх потеряли.

Малина завозилась, явно пытаясь донести до меня какую-то очень важную мысль. Главное, горшок у меня не собиралась забирать, что уже хорошо.

— Юся... — этот тихий шелестящий голос во мраке заставил меня подпрыгнуть. Грозно зазвенело дерево, взвились плети малины, разворачиваясь во весь свой немалый размер. — Я не причиню вреда твоему дому...

...она стояла у ограды, разглядывая и сам дом, и двор с немалым интересом.

Она все еще была мертва, причем настолько, что даже в сумерках и издали ее сложно было принять за живую.

— Здравствуй, — я прижала горшочек к груди. — Что-то случилось?

Сомневаюсь, чтобы моя тезка ради собственного удовольствия явилась сюда. Да и то... как она вообще смогла преодолеть ограничение?

— Случилось, — ответили мне. — Я чувствую, как истончается ткань мира. И мертвые волнуются.

— Поверь, живые тоже далеко не спокойны.

Юся кивнула головой.

— Твоя кровь как нить.

Вот уж... не было печали.

— А то, что ты взяла, якорь.

— Вернуть? — говоря по правде, я даже обрадовалась. Как-то вот не вижу себя в роли хранительницы демонской конечности.

Но Юся покачала головой.

— Не хочу. Я устала от него раньше.

И вот подозреваю, что уговаривать бесполезно.

— Он приходил.

Уточнять, кого именно Юся имела в виду, я не стала.

— И чего хотел? — я присела на лавочку, и малина ревниво обвила ноги.

— Говорил, что я зря упрямилась. И что скоро я все равно буду вынуждена склонить голову. Если я сейчас принесу клятву, он меня не тронет.

— А ты?

— К сожалению, голову оторвать не получилось.

В сожаление я поверила охотно.

— Извини, что не приглашаю...

Она махнула рукой и поправила венок из неувядающих цветов, который несколько сбился.

— Ничего. Я не очень хочу. Я только предупредить. Он очень силен. И от него пахнет мертвыми. Пока слабо, но...

...процесс начался?

И мой папуля скоро станет личем? Или кем-то посерьезней, вряд ли его так уж привлекает сумеречное существование.

— Он думает, что справится. Он знает, что та вещь у тебя. И он ее получит, потому что иначе умрет.

Мило.

Я бы сказала даже очаровательно.

Эльфийское древо зазвенело, укрепляя меня в мысли, что-таки дурные предчувствия на сей раз вполне себе обоснованы.

— Ясно...

— Еще он звал мертвецов. Они пока спят. Но если очнутся, то не уверена, что я сумею их удержать. И что захочу.

— Спасибо.

Не думаю, что ей было легко покинуть границы кладбища, да и кровь кровью, а сил она тратила немеряно.

— Пожалуйста. Если ты принесешь мне его голову, я буду рада.

— Постараюсь, но... ты же понимаешь, что вполне может статься, что головы лишусь я?

Она кивнула.

И добавила.

— У него есть маг. Той, другой крови. Как твой муж... и он очень сильный. И тоже другой.

Эльфийский лич?

То-то Эль обрадуется... я вот прямо наяву эту радость вижу.

— Ясно, — хотя ничего-то ясно не было. Совсем не было. Скорее было погано, сумрачно и вообще... но я протянула руку, уж не знаю, почему, а в нее лег огромный серебристый лист. Был он тяжел, а кромкой обладал острой. Или не в кромке дело, но я сперва услышала запах крови, а после ощутила боль.

Но страшно не было.

Скорее появилось ощущение, что я все делаю правильно.

Я подошла к ограде и протянула руку. Ноздри Юси дрогнули, рот приоткрылся и из горла донеслось протяжное рычание. Впрочем, она довольно быстро справилась с собой.

— Возьми. Не спрашивай, сама ничего не понимаю, — сказала я.

Ледяные пальцы с черными когтями царапнули ладонь.

— Спасибо.

Лист, на котором крови не было, Юся прижала к груди. А взамен вытянула из волос бледно-голубой колокольчик. И отступила в темноту.

...вот же...

Я вернулась на лавочку, тронула странное растение, которое вдруг выплюнуло длинный побег, опутавший ладонь. Тут же я ощутила жжение, правда, недолгое, и... боль ушла. И кровь с нею. Когда побег, побелев, просто-напросто отвалился, я убедилась, что рука моя цела.

Целее прежнего.

Даже пара шрамов, память о прошлой жизни и некоторой доле излишней самоуверенности, что с некромантами случается, исчезли.

Вот даже как.

— Даже не знаю, что сказать...

Малина, прочно обосновавшаяся в горшке, выпустила улитки молоденьких побегов. Черный стебель стал толще, колючки приобрели характерный металлический оттенок, а листья вяло шевелились. Что ж... букет почти готов.

Колокольчик вписался почти как родной.

...с мужем, который вернулся заполночь, я разговаривать не стала.

— Мы того... — Глен выглядел виноватым за обоих. — Нужно было встретиться с одним человеком... то есть не человеком... срочно... и решили тебя не беспокоить.

— Угу.

Я бахнула на стол котелок с остатками каши. Она слегка пригорела... точнее, не сказать, чтобы слегка, то, что сверху я уже отскребла и съела, частью сама, частью... оказалось, мои питомцы не только кровь жаловали.

— Орки, — Эль весьма старательно притворялся, что не замечает моей обиды, правда, получалось плохо. Вон, уши покраснели, а во взгляде появилась многовековая печаль эльфийского народа. — Должны знать. Мы... не очень ладим. Но у меня есть знакомый... я решил, что если обратиться, он хотя бы выслушает.

Судя по тому, что от обоих исходил характерный кисловатый аромат оркского медреса, разговором дело не ограничилось.

— К орку женщину брать нельзя, — Глен икнул и посмотрел на кашу с видом обреченного. — Орки... женщин любят. Даже таких.

— Таких, это каких? — я хлопнула по ладони скалкой.

Всего-то собиралась положить на место, но...

— Таких, которые только о выпечке и думают, — бывший вновь икнул и взгляд отвел. Взял себе тарелку, ложку и честно попытался наковырять себе каши. — Хозяйственных, то есть... так и норовят на хозяйство уволочь. А зачем нам тут еще и третий?

Я согласилась, что третий мне совсем незачем, тем более со своим хозяйством. Мне бы с нынешними двумя разобраться...

...почему-то подумалось, что внезапная вежливость моей соседки, она неспроста...

— Он свяжется с шаманом. Он сказал, — Эль к каше отнесся осторожно. Он заглянул в котелок, несколько обуглившийся снаружи, а затем и в тарелку Глена, изображавшего неправдоподобный энтузиазм и почти восторг, причем благоговейный, ибо кашу он клевал по зернышку. — Говорящие с духами слышат, что мир меняется.

Я опустилась на край лавки.

Даже стыдно стало.

Слегка.

Они все о мире, а я вот и ужин нормальный сообразить не способна...

— Что, если граница сломается, то плохо будет всем.

А то мы об этом не подозревали.

— Орки... будут злы, — добавил Эль. — Очень злы...

...ага... осталось понять, остановят ли папочку пара десятков злых орков, один эльф и некромант-недоучка. Умертвие в расчет не беру...

— И когда...

— Им нужна пара дней, чтобы добраться.

...и да, почему мне кажется, что этой пары дней нам не дадут.

— А я в степи уйду, — то ли пожаловался, то ли похвастался Глен. — Буду жить на свободе...

...разочаровывать его я не стала.

Может, и вправду понравится? Говорят, в степях по весне красиво...

...в день рождения вечномолодой и вечнопрелестной +++ сияло солнце. То ли осень запоздало вспомнила, что можно кинуть напоследок пару-тройку ясных дней, то ли просто впечатлилось серьезностью торжества.

В общем, солнце было.

Пробивалось сквозь потускневшие стекла, ложилось на пол, на подушки, щекотало нос. И мешало спать, что не добавляло мне хорошего настроения. Впрочем, я и прежде по утрам особым дружелюбием не отличалась, а тут...

...пахло шоколадом.

Терпкий сладкий аромат. И еще ванилью, корицей и чем-то кроме. Пахло настойчиво, и я все же открыла глаз. Левый. Затем и правый.

— Доброе утро, — Эль умел улыбаться так, что утро поневоле стало казаться и вправду добрым. — Мне подумалось, что ты будешь не против.

Он устроился на полу, скрестив ноги. А на колени поставил поднос с высокой кружкой, над которой поднимался парок, и булочками.

Самыми разными, мать его, булочками.

— Я не был уверен, какие ты любишь больше, — сказал он. — Поэтому взял все.

— Все и люблю.

Я кое-как пригладила взъерошенные волосы и выползла из-под одеяла, явно осознавая, что в этот конкретный момент мне изрядно не хватает изящества.

И красоты.

И вообще... на пол надо спархивать, а не падать, неловко выставив локоть, который тут же заныл.

— Осторожней, — с легким упреком произнес Эль.

— Утром я не могу быть осторожной, — я перевернулась на живот и подумала, что если в моем муже есть хоть толика здравого смысла, то сегодня же он вернется в эльфийские леса.

— Тогда больше не буду беспокоить тебя по утрам.

Я махнула рукой.

...и будет прав.

Почему-то стало тошно. Наверняка сегодня соберется весь цвет эльфийского общества, включая тех милых совершенных дев, от которых Эль неосторожно отказался. И как знать, не поймет ли он, что совершил ошибку и...

И я закусила гадостную мысль булочкой.

С маком.

— Осторожно, горячий, — счел нужным предупредить Эль, когда я потянулась к шоколаду. — Я взял на себя смелость пригласить портных... тебе нужно платье.

А еще туфли.

Белье.

И заткнуть тот мерзкий голосок, который утверждает, что меня можно расшить жемчугами, но все одно не поможет. Более эльфийкой, чем сейчас, я не стану. А значит...

— Угу.

— И украшения.

— Ага.

Булки, вот он секрет счастливой семейной жизни. Они душат сомнения и придают уверенности в себе. В конце концов... букет у меня есть.

Был.

На подоконнике.

Я покосилась на подоконник и с облегчением выдохнула, поняв, что за ночь букет если и изменился, то в лучшую сторону. Колокольчик стал ярче, да и пару бутонов выкинул, что для неживого по сути растения было удивительно. Малина... на ней наливались цветом ягоды, которые весьма себе гармонировали с белизной листьев драконьего подарочка. А тот ощутимо подрос, и теперь напоминал темную бутыль с широким основанием и узким горлом, щедро усыпанную медными колючками. Из горлышка бутыли торчало с дюжины листьев. Тонкие и узкие, они слегка завивались и... не знаю, что за оно, но деньги я заплатила не зря.

— Думаю, бабушка оценит, — Эль отлично меня понимал. — И тебе не стоит опасаться.

А вот это он зря.

Я догрызла булку — на подносе оставалось еще с полдюжины, и спросила:

— А... тебе не будет за меня стыдно?

Эль вздохнул.

Поднялся. И подал руку. А потом сказал:

— Никогда.

Что ж... остается поверить.

К полудню солнце решило, что с него хватит. А из подвала выползла крыса. Она была толстой, ленивой и на удивление наглой, если не нашла ничего лучше, как забраться на стол и там издохнуть. Почему-то вид этой крысы, которую Глен убрал тут же, вызвал в душе смутное беспокойство.

И перестало вдруг раздражать платье из эльфийского шелка, удивительно совершенное, слишком уж совершенное, как для меня.

Прическа.

Жемчуга.

Все это, начиная от туфель и заканчивая темным камнем, который вплели в волосы, и теперь он спускался на мой лоб, прилипнув к нему — тянуло немедленно оторвать — перестало вдруг быть важным. А вот крыса... у меня не было крыс.

Так я думала.

...ее обнаружил маншул. И издал протяжный низкий звук, то ли мяв, то ли рокот.

Он запрыгнул на стол и ходил кругами, а длинный хвост его подергивался, а крыса, тогда еще живая, следила за мертвым котом. Она не скалилась, она сидела смирно и смотрела. И я тоже смотрела.

Пыталась отрешиться от зуда, который вызвала серебряная пудра — без нее, оказывается, в свет никак неможно выходить, — и смотрела.

И все равно пропустила момент, когда крыса дернулась и, завалившись набок, заскребла лапами.

— Что у вас тут... — Глен, на котором фрак смотрелся вполне даже прилично, добавил пару слов, с фраком не увязывавшихся.

А крыса издохла.

И маншул, верно, решив, что свой долг исполнил, спрыгнул на пол.

— Пакость какая, — Глен поднял крысу за хвост и поморщился. — Ты бы амулет защитный купила, что ли...

Защитный амулет у меня имелся, но говорить я ничего не стала.

Я поднялась в свою комнату.

Открыла шкаф.

Вытащила несколько запылившуюся шаль, впрочем, пыль моментально впиталась в нежные лепестки флердоранжа. Обернув шаль поверх эльфийского шелка, я подошла к зеркалу.

— Сделай... что-нибудь, чтобы в тему.

Странно разговаривать с платьем, но если уж в нем есть частица божественной сути, то почему, собственно говоря, и нет?

Цветы потемнели.

Истончились и... шаль изменилась. Она потекла, расползаясь по ткани, истончаясь, превращаясь в точную копию платья. Или не копию? Пара мгновений, и ее не стало, разве что появился поверх текучего темного шелка черный же узор, заметный только если приглядеться.

— Спасибо.

Мне стало спокойней. Определенно.

Прекраснейшая леди Алауниэль пребывала в крайне дурном настроении, основной причиной чему была единственная и горячо любимая — а в приличных эльфийских семьях иное невозможно — свекровь, визит которой, следовало признать, несколько затянулся.

А все почему?

А все потому, что ее дорогому мальчику категорически не повезло с супругой, которая, мало того, что относилась к презренному людскому роду, так еще и умудрилась быть некромантом.

...и божественное благословение к тому же...

...Малый Совет в лице трех знакомых, к которым леди Алауниэль обратилась с просьбой о возможности расторгнуть нелепый этот брак, ответил категорическим отказом. Большой... скорее всего сочтет повод недостаточно веским, а если и снизойдет, то нескоро...

...корона и вовсе предпочитает не вмешиваться в личные дела подданных, будто не понимает, что от благополучия их зависит благосостояние самой короны. А о каком благополучии может идти в браке с человеком?

Это не брак, фарс...

...и леди Алауниэль всенепременно найдет способ его прекратить.

Она подавила вздох.

Окинула взглядом дом, который был в той мере совершенен, чтобы не раздражать ее еще более. Правда, в последние недели совершенство его подверглось немалым испытаниям, но леди Алауниэль с честью их вынесла.

И не позволила испортить фасад совершенно варварскими подвесными горшками, в которых росли совершенно варварские петунии.

И хризантемы в бронзовых цветочницах убрала.

Гостевыми покоями, конечно, пришлось пожертвовать, но потом, позже, леди Алауниэль с огромной радостью избавиться от всей той позолоты и фарфора, которые в них скопились.

...но с Тири следовало что-то делать. Даже если смириться с мыслью — а смиряться у леди Алауниэль всегда получалось плохо — что развод невозможен, то добиться раздельного проживания куда как проще... а там, лет через пять или десять поднять вопрос снова... и снова... и в конце концов... главное, чтобы Тири понял: мама не желает зла.

— Дорогая, у тебя такое выражение лица, будто тебя пучит, — сама леди Эрраниэль излучала спокойствие.

Очарование.

И кажется, совершенно не смущалась, что любовник ее был полукровкой на треть моложе ее самой. А ведь даже не спросила, желает ли леди Алауниэль принимать это существо в своем доме. Любовник щурился, крутил коротко стриженой — будто нарочно, чтобы подчеркнуть свою дефективность — головой.

— Меня не пучит.

Застыли розы.

И хрустальные эустомы, которые леди Алауниэль лично расставляла в вазы, добиваясь того совершенства композиции, когда и примитивным особям становится понятна ее совершенство.

— Как знаешь, — легко согласилась леди Эрраниэль. — Но если все же пучит, у меня есть совершенно чудесное средство. Газы выйдут и все.

— У меня нет газов!

— А выглядишь, будто есть. Дорогая, в этом нет ничего стыдного, иногда лучше испортить воздух, чем кому-то жизнь.

— На что вы намекаете?

Супруг, который из отведенного ему — за спиной леди Алауниэль — места умудрился как-то оказаться у стены, сделал вид, будто не слышит. И вообще он думает, не иначе, как о судьбах мира, а мизинец в ноздрю засунул исключительно, чтобы думалось легче.

— Я? — удивление леди Эрраниэль было столь искренним, что так и тянуло поверить. — Дорогая, ты чересчур мнительна. Не пробовала принимать успокоительный настой?

...а главное, вырядилась, будто юная дева... точнее, юная дева, имеющая весьма слабое представление о приличиях. Этот укороченный подол.

Открытые колени.

Пара браслетов на ногах, явно нарочно выбранных для того, чтобы к этим ногам привлечь внимание.

— Успокойся, в конце концов, это мои триста лет. Свои у тебя еще будут, — леди Эрраниэль протянула руки к первому гостю. — Дорогой, я уже начала волноваться...

...Тири был в темном.

И ведь знал же, что праздник планируется в светлых тонах. Леди Алауниэль подробно ему все расписала, даже образцы тканей отправила, чтобы показал портному, но выходит зря...

...она даже поняла, почему он вырядился в черное.

Этой наглой девице пастельные тона категорически не шли. А уж тот оттенок розового, нежнейший, слегка припыленный, и вовсе бы подчеркнул мертвенную бледность ее кожи. Но это же еще не повод нарушать концепцию вечера!

— Как можно, — Тири, вместо того, чтобы поклониться и поцеловать руку, хотя, конечно, последнее было бы совершенно лишним, обнял леди Эрраниэль и куда крепче, чем это позволяли приличия.

— Здравствуйте. Рада встрече, — не очень радостно произнесла девица.

Платье на ней было...

Приличное.

Пожалуй, даже милое, если как для человека. Оно скрадывало определенные недостатки фигуры, но все одно было непонятно, что Тири нашел в этом убожестве.

Ноги толстоваты.

Талия широковата.

Сама костистая, но без должного изящества. Но... да, платье удалось, особенно узор поверх шелка хорош. И главное, не понять, выткан он или нанесен краской... какой?

...и почему ткань не предложили сперва леди Алауниэль?

На ней платье смотрелось бы куда как интересней.

Хотя цвет...

...но с цветом всегда можно поработать.

Раздражение крепло, впрочем, леди Алауниэль слишком долго жила на этом свете, чтобы позволить ему пробиться сквозь маску благожелательности. Она протянула девице руку, которую та осторожно пожала. И любовничек свекрови фыркнул, показалось, он вот-вот рассмеется...

— Может, следует отправить его наверх? — сквозь зубы поинтересовалась леди Алауниэль, которая ненавидела оказываться в двусмысленных ситуациях. А что-то подсказывало, что весь этот вечер будет одной бесконечной двусмысленной ситуацией. — Пусть... займется чем-нибудь.

— Позже, — леди Эрраниэль ответила лучезарной улыбкой. — Мы отправимся наверх вместе. И займемся чем-нибудь.

Прозвучало... пошло.

И отвратительно.

— Это вам, — девица протянула традиционный букет, в котором опять же не было ничего традиционного.

— Какая прелесть... — леди Эрраниэль осторожно приняла горшок весьма затрапезного вида. Точеные ноздри ее дрогнули. — Надо же... что это?

— Понятия не имею, — честно ответила человечка и ткнула пальцем. — Вот это малина. Не смотрите, что она синяя, вполне съедобна, когда созреет. Только смотрите, она еще та попрошайка... это вообще немертвый цветок. То есть, он не мертвый, и не живой. А что с ним стало, я не представляю. Мне его отдали... взамен, так сказать.

— А это драконья трава.

— Драконьей травы не существует, — не выдержала леди Алауниэль.

— Дорогая, и все-таки тебя пучит...

— Только осторожно, оно колется, — сочла нужным предупредить девица, а леди Эрраниэль кивнула.

— Прелесть... неимоверная... дорогой, будь любезен. Тебе все-таки придется подняться наверх и... надеюсь, ты поставишь щит?

— У меня приличный дом!

— Дом-то приличный, но вот серебряные ложечки в прошлый раз кто-то спер.

— Это было сто лет тому!

— Всего сто лет, думаешь, от вредных привычек так просто избавиться? Так что, щит, дорогой... и хороший... мы ведь не хотим лишиться подарка.

...это было почти оскорбительно.

— А молодой человек...

— Мой знакомый, — почему-то не слишком уверенно произнесла девица. И смутилась. Всенепременно смутилась. А Тири подвинулся к ней ближе.

Знакомый выглядел симпатичным.

Для человека.

И одежду свою забавную носить явно умел.

— Мама, он подождет нас в моей комнате, — сказал Тири и подтолкнул человека. — Надеюсь, ты не против. Просто... его не стоит оставлять в одиночестве... а ты веди себя прилично. Можешь даже напиться, если с этого полегчает.

_________

...к совету Глен прислушался, как это стало понятно спустя пару часов.

Вечер...

Такой вот вечер, среди цветов и хрупкого хрусталя, который преломлял свет, отчего пространство искажалось самым причудливым образом.

Музыка.

Гости.

Изящные эльфийки, которые нагло порхали вблизи от моего мужа, то и дело пытаясь вовлечь его в беседу. И что характерно, на эльфийском, который я хоть и понимала, но слово через два, а уж в их исполнении речь порой походила на птичье чириканье...

Эль к чести его в беседы не вовлекался. И отвечал на общем. Получалось глупо.

Эльфийки злились.

И пакостили. Как-то совершенно мелко, по кошачьи... на меня опрокинули два бокала вина, но шаль, зашевелившись, с удовольствием приняла подношение. Сожрала она и жирный крем, как-то оказавшийся на моем подоле. И, кажется, приободрившись, сама потянулась к идеальному букету хрупких хрустальных цветов.

— Тихо, — велела я шепотом. И шепотом же спросила. — А нам долго...

— До полуночи, — шепотом же ответил Эль и руку протянул. — Потанцуем?

— Я не умею.

— Это не важно.

Как для кого... я здесь и так явно нежеланный гость. С другой стороны... бокал игристого вина сделал свое дело. Если терять нечего, то почему бы и не потанцевать?

Тем более с мужем.

Законным.

— Ты только... ноги береги, ладно?

Эль кивнул.

И улыбнулся. И... и если улыбнуться в ответ, то это не так страшно, верно? И смотреть только на него, не думая о тех, кто смотрит на нас. Пускай себе.

Сердце застучало.

А музыка вдруг изменилась, нежная некогда мелодия обрела четкий ритм. Я не успею.

Я не умею.

Я... я просто позволю себя закружить. Иногда ведь можно? Особенно, когда мир вот-вот рухнет в бездну, то... главное, улыбаться и не думать о том, как я выгляжу. Как хочу. Музыка морочит. А руки у моего мужа сильные. Он меня не отпустит.

Не уронит.

Не позволит упасть. Мне всего-то и надо, что стать слабой. Ненадолго. И у меня получается. Я так хочу думать. Или не хочу? Думать много вредно, особенно, когда смотришь в глаза того, кто... нужен?

Выходит, что нужен.

Как воздух?

Или больше? Или просто здесь и сейчас, а еще везде и всегда. И наверное, этот танец стоил того, чтобы понять простую истину. А еще жаль, что закончился он так быстро.

Музыка оборвалась.

Мы остановились, глядя друг другу в глаза. И стояли так, кажется, вечность.

— Надо же, подруга, — наш крохотный мирок не выдержал столкновения с реальностью и рассыпался. — Как ты ловко устроилась. Моего мужа забрала, и своего себе оставила. Не ревнуют друг к другу? Впрочем, Глен у нас еще тот приспособленец, когда надо и без мыла в жопу залезет...

Марисса.

Откуда она... хотя, конечно... вежливость, она такая... список приглашенных диктует, пусть и эльфам.

— А этого, значит, сама воспитала. Очаровашка... дай поцелую.

Эль целовать себя не дал. Марисса и не настаивала.

— Не дергайся так, — сказала она, коснувшись губами высокого бокала, но готова поклясться, вино Марисса даже не пригубила. — Меня дядюшка отправил цветочки передать, а то как-то неудобно... знаешь, у этих ушастых прелюбопытные правила. Двери их дома открыты в праздник... они примут всех, даже тех, кого искренне ненавидят...

Светлое платье.

Венок из каменных цветов. Лепестки сияют алмазным блеском, и красота этого венка завораживает. Впрочем, ожерелье из тех же хрупких, будто ледяных цветов, обвивает тонкую шею Мариссы.

И браслет в тему.

Она касается его осторожно, лаская...

— Вот та дамочка явно тебя ненавидит... думаю, если бы могла, она тебе лично горло перерезала...

У колонны застыла благородная леди Алауниэль, взгляд которой был столь тяжел, что мне действительно стало не по себе.

Я ведь ничего не сделала.

Наверное.

— Что ж... рада была повидаться... а моему супругу скажи, что я прощаю ему эту измену, — последние слова Марисса произнесла чуть громче, чем нужно.

И готова поклясться, сделала это нарочно.

Ее услышали.

И... сказанное интерпретируют по-своему.

— Я даже дам ему развод. Если попросит... будет третьим запасным...

Ответом ей был смешок, а лицо леди Алауниэль окаменело.

— А ты не боишься? — тихо поинтересовалась я, признаюсь, это было глупо, но... я ненавидела, когда на меня смотрели так: со снисхождением.

Легким презрением.

И толикой удивления, будто не понимая, что это существо делает в обществе.

— Чего?

— Он молчать не станет?

— О чем? — улыбка Мариссы сияла. — Впрочем, можешь не рассказывать... фантазия у него богатая. Признаюсь, когда-то она меня и впечатлила. Эти рассказы о скором гениальном открытии... о каком-то чудо-веществе, которое изменит мир... кому не хотелось бы стать женой гения? Только вот правда в том, что это вещество существует исключительно в воображении моего дорогого пока еще супруга. Как и все открытия. На деле же он — болтливая ленивая скотина, только и способная, что пить и... не только. Мне кажется, в последние годы он стал что-то добавлять в выпивку и окончательно утратил человеческий вид... сама посмотри.

И она указала куда-то в сторону. А я посмотрела. Признаюсь, я не сразу увидела Глена, точнее увидела, но... это существо, склонившееся над вазой, чтобы извергнуть в хрустальные цветы содержимое желудка, лишь отдаленно напоминало моего бывшего.

Человека вообще.

Оно же, отблевавшись, вытерло рот рукавом фрака.

Икнула.

И помахало мне рукой.

— Юся! — этот вопль перекрыл и музыку, и ропот толпы. — Юська, иди ко мне... пошалим, как в былые...

Я почувствовала, что краснею.

Вспыхиваю.

А Глен решительно, как ему казалось, направился ко мне. Правда, двигался он зигзагом, слегка задевая, что колонны, что ледяные статуи. Вот зазвенела и покатилась по полу ваза, выплеснув остатки воды. Брызнули в стороны молоденькие эльфийки. Кто-то что-то сказал.

— Юся, бросай это ушастое недоразумение...

Я закрыла глаза, желая оказаться в другом месте.

Где-нибудь на кладбище. На спокойном мирном кладбище, где водятся упыри и прочая милая сердцу нежить, у которой, может, беда с манерами, но в остальном они прелестно-предсказуемы и не норовят подгадить.

На плечо легла рука.

И я выдохнула. А потом открыла глаза, чтобы увидеть, как знакомый бритоголовый эльф взваливает Глена на плечо.

— Перебрал, — сказал он гостям, широко улыбнувшись. И клыки у этого эльфа оказались какими-то совсем уж не эльфийскими. А в левом еще и камень поблескивал. — С непривычки. Эльфийское-то легкое в голову еще так шибает...

— Ах, дорогой, ты как всегда прав, — великолепная леди Эрраниэль запечатлела поцелуй на щеке бритоголового, чем, кажется, шокировала местное общество куда сильнее, чем Глен с его слабым желудком. — Бедняге нужен отдых...

И за задницу ущипнула.

Демоны меня раздери. Почтенная эльфийская старушка на моих глазах ущипнула... и видела это не только я. Обернувшись, я поняла, что Эль вовсе не удивлен.

— Бабушка... она всегда знает, что делать.

— Думаешь...

Мне предложили руку, и я ее приняла.

— Кому интересны любовники какой-то там девицы человеческого рода, когда у сестры Его величества появился новый избранник.

Сестры?

Его величества.

— Так ты...

— Я.

Дышать глубже.

Ровнее. И под ноги смотреть. Я-то не пила, но кому это докажешь?

— И...

— Предпочитаю не распространяться. Наши знают, но... — Эль толкнул тяжелую дверь, впуская прохладный воздух. — Я ведь, как ты помнишь, не совсем... в порядке. И даже если получится восстановиться полностью, я все равно не смогу претендовать на престол.

Счастье-то какое.

На душе ощутимо полегчало.

— Но матушка продолжает надеяться, что я вернусь ко двору.

— Зачем?

— Чтобы блистать.

Ну да, очевидно же.

Я поежилась, вспомнив преисполненный какого-то отчаяния взгляд леди Алауниэль. И даже понять ее могу. Родить ребенка... растить ребенка с надеждой, что уж он-то если не трон займет, то место в непосредственной близости... а тут такой подвох. Сперва на границу сбежал.

Теперь вот я.

— Отец никогда не любил двор. Да и я... бабушка тоже. Это ее расстраивает.

Мы оказались в саду.

В эльфийском саду, где, несмотря на осень, цвели цветы и порхали бабочки. Правда, стоило коснуться одной, как она истаяла. Иллюзия?

— Маму тяготит местная зима. И осень тоже. Отец предлагал построить настоящую оранжерею, но она продолжает надеяться, что скоро мы отсюда уедем.

Ага.

То есть, нужно было что-то сказать, но я понятия не имела, что принято говорить в подобных случаях.

— Отец отговаривается делами... у него здесь партнеры. И лаборатория. Нет, он не некромант, у нас этот дар чрезвычайно редок, поэтому вряд ли некроманту позволили бы покинуть границы леса.

Лавочка нашлась.

Как лавочка... резная качель на серебряных цепях, которые облепили те же бабочки. Стоило мне присесть, как они вспорхнули, закружились искристым облаком. И исчезли.

...иллюзии не любят некромантов.

Никто не любит некромантов. Даже сами некроманты.

— Но Юся...

...вряд ли сумела бы отличить чистокровного эльфа, а полукровок с даром на моей памяти было не так и мало.

Я присела.

Эль устроился рядом. Он оттолкнулся от земли, и наша скамья качнулась. А в темных кудрях ближайших кустов зажглись искры.

Снова бабочки.

— Не думай. В ней говорила злость.

— Если бы...

Он осторожно сжал мои пальцы, успокаивая и утешая. Что ж... возможно, высший свет и забудет пьяную выходку Глена, но не благородная леди Алауниэль, которая и прежде-то ко мне любви не испытывала. А теперь...

— Марисса... она очень продуманный человек, — я устроила голову на плече мужа. — Она явилась не из вежливости. И вряд ли лишь затем, чтобы позлить меня... и это представление, оно совсем не в ее духе. Марисса терпеть не может скандалов. Удушить втихаря — это да, а скандал, который заденет ее имя... имя рода...

Я вздохнула.

Бабочки кружились.

Они притворялись настоящими. Слетались к нам, кружились, норовили опуститься на руки, на волосы, чтобы расползтись затем дрожащим маревом чистой силы.

Бабочек было жаль.

Сидели мы... долго, может быть, и целую вечность. Я бы не отказалась от вечности на двоих. Но Эль вздохнул и произнес:

— Пора. Лучший способ предотвратить слухи, сделать вид, что ничего не происходит.

— И поможет?

— Нет. Но никто не будет уверен в том, действительно ли что-то происходит на самом деле.

Ага, то есть... в общем, не важно.

— Еще немного. И гости начнут расходиться, а там и мы... если мы уйдем слишком рано, все решат, будто тебя задела эта пьяная выходка, а стало быть, есть причина.

Конечно, есть.

Ненавижу пьяных, это раз. И тех, кто не умеет держать язык за зубами, это два. Но с другой стороны еще пара часов, и я окажусь дома.

— Надо только Глена проверить, — сказала я, сдувая очередную назойливую бабочку.

И ведь лезут же, тают и лезут.

...в том, что идея проверить Глена была плохой, я убедилась, стоило переступить порог гостевой комнаты. В нос шибануло запахом свежей крови.

— Твою ж... — я в два шага преодолела расстояние от порога до массивной кровати с балдахином. Тот был опущен, скрывая и гору подушек, и тело, меж них раскинувшееся.

Жив.

Дышит.

Слабо, но дышит...

— Эль...

...его остановила матушка, там, в зале. Подхватила под руку, чтобы сказать что-то очень-очень важное и точно мне не интересное. И мне бы дождаться возвращения, но...

...взгляды.

Смешочки.

И спины благородных эльфиек, всем видом своим выражавших презрение. Одной там, среди перворожденных, находиться было в высшей степени неприятно. И потому я попросила проводить меня к гостевым покоям. А потом еще подумала, что лакей вряд ли станет держать язык за зубами, и эта моя просьба будет истолкована весьма и весьма однозначно.

— Ю...с-с...я... — Глен открыл глаза.

Он был пьян.

И почти мертв.

Черный клинок торчал в груди, приколов моего бывшего к кровати, что бабочку.

— ...это... ты...

— Это я, идиот. Говорили же тебе, сиди тихо, — я прижала пальцы к шее, понимая, что ничего не смогу сделать. — Кто?

— Ю...ся... ты... за что?

Кто-то заглянул в комнату.

Завизжал.

А Глен закашлялся кровью и, почти подавившись, подался вдруг вперед, схватил меня за руку.

— Не позволь им... двоим... они... хотят... как древние... он и Марисса... вместе... не позволь... Юся...

Меня оттолкнули, а к Глену потянулись руки, много белых эльфийских рук, которые опоздали. Я знала это, а они, упрямые, пытались удержать душу в мертвом уже теле.

Я знала, что эти двое, отец Эля и высокий худой мужчина с по-человечески унылым лицом способны на многое. И вот раны затягиваются. И кровь темнеет. Грудная клетка вздымается. Опадает. И снова... и снова.

Опять.

Меня взяли за руку, потянули.

Эль?

— Идем, — тихо сказал он. — Ты ему не поможешь.

И я расплакалась.

Ненавижу слезы.

Слезы высохли самой, стоило услышать шепоток:

— Убила.

Это слово повторяли на разные лады. Кто-то с удивлением, кто-то с восхищением, с недоумением, кто-то... так, что становилось понятно: стоит ли ждать от людей иного?

Низкие существа, которым неведома честь. И дело отнюдь не в том, что убивать плохо, отнюдь. Плохо убивать на чужом празднике, ибо редкая смерть способна этот праздник украсить.

— Не слушай, — тихо произнес Эль. И я кивнула.

Не буду.

Только слушать не нужно, достаточно оглянуться, все написано на лицах и...

— Я не убивала.

— Я знаю.

— Я его... нашла. Понимаешь? Просто нашла и...

Он молча коснулся губами виска.

И ком в груди растаял. Остальные? Плевать. Пусть думают, что хотят, но главное, что Эль точно знает: я не убивала. Дышать и то стало легче. Я уткнулась в грудь мужа. Не хочу никого видеть. Просто не хочу.

— Уйдем? — предложил Эль. И я кивнула. Уйдем. Его бабушка поймет. Она показалась мне способной понимать, и потом, позже, я попрошу у нее прощения. Быть может, в лавке отыщется еще один полумертвый цветок драконьих кровей или что-то иное... но я просто не могу оставаться здесь.

Вот только уйти нам не позволили.

Отчего-то я не удивилась, увидев дорогого папеньку во главе городской стражи. И пару своих прихватил. Эшварт, которого я полагала если не другом, то всяко человеком порядочным. А вот Дункан, как был дерьмом, так и остался... ишь, подбрасывает на ладони комок тьмы, будто намекая, что в любой момент готов его отпустить.

— Надеюсь, вы осознаете всю сложность вашего положения? — осведомился папенька, разглядывая, правда, не меня, но моего супруга.

— Надеюсь, и вы осознаете всю сложность вашего положения, — спокойно отозвался Эль.

— Совершено убийство.

— Совершено.

Было бы странно отрицать очевидное. Хотя, признаюсь, мелькнула мыслишка от тела избавиться, жаль, запоздалая... мне бы раньше сообразить. Простейшее заклинание пепла, и пусть доказывают, что мой дорогой бывший просто-напросто не сбежал.

Иногда некромантом быть удобно.

Особенно удобно быть сообразительным некромантом. И я вздохнула.

— Убит подданный империи.

— На территории, принадлежащей эльфам.

— Этот дом не является посольством.

— Однако согласно договору о благих намерениях, подписанном в году тысяча семьсот тридцать восьмом от Восшествия, любая территория, на которой произрастает мэллорн, является неотъемлимой частью Вечного леса, — Эль слегка наклонил голову.

— Да что вы... — Дункан почти отпустил тьму, но Эшварт взмахом руки развеял клубок.

Он силен.

Куда сильнее меня и в прямой стычке шансов у меня нет. В прямой стычке, пожалуй, меня одолеет почти любой, а потому сопротивление бесполезно.

— Расследование будет проведено, — Эль смотрел на отца, а тот... тот выглядел донельзя довольным, будто все шло именно так, как должно.

— Не сомневаюсь. Но мы заявим протест.

— Пожалуйста.

— А также потребуем выдать убийцу.

Я спрятала руки за спину, запоздало вспомнилось, что на них кровь. И стоило коснуться ткани, как руки обвили тонкие нити. Испугаться я не успела: нити исчезли, а с ними исчезло и ощущение грязи на коже.

— Думаю, сперва следует его найти.

— Думаю, вы знаете, о ком речь, — наконец, я была удостоена насмешливого взгляда. — Я понимаю, что вы оказались перед непростым выбором... и пытаетесь сохранить лицо. Но, право слово, все ведь очевидно. Вашу жену застали над телом с ножом в руках...

...а он откуда знает?

Все ведь произошло быстро. И в доме мы не задерживались. Даже если кто-то из приглашенных послал за стражей, что само по себе сомнительно, эльфы не особо любят, когда посторонние вмешиваются во внутренние дела их, то подробности... или...

— Клянусь тьмой, я не убивала, — и тьма отозвалась, обвила ладони, чтобы впитаться в кожу. Эшварт нахмурился, а вот Дункан сплюнул.

Не поверил?

Или, скорее, плевать ему было на то, кто там действительно убил. Дункану главное, как это дело на карьере отразиться, которая у него во многом не складывалась. И отнюдь не потому, что специалистом он был дерьмовым. Не был. А вот засранцем, умудряющимся на ровном месте отношения с людьми портить, очень даже был. Но я-то здесь при чем?

— Клятва — это хорошо, — протянул отец громко. — Вот только... насколько мы знаем, связь с Вечным лесом не может не сказаться... в том числе на клятвах. Поэтому... с вашей стороны было бы весьма благоразумно оставить человеческие дела людям.

— Я бы оставил, — Эль задвинул меня за спину. — Если бы они касались только людей.

— Что ж... возможно, так оно и будет?

— Будет ли?

Стража притворялась глухой. Или... они слышат совсем другой разговор? У Мариссы всегда получались красивые щиты.

Как я ее не заметила?

Ныне она в черном, и строгий костюм ей к лицу. И тяжелая серебряная цепь, в звенья которой вплавлены камни. Наверняка, артефакт из тех, которые древние, родовые и свойств малоизученных.

Перстень в пару.

Заколки.

Взгляд насмешливый. И эта вот улыбка, снисходительная, прощающая даже. На мертвецов не стоит обижаться, а она явно полагала меня если не мертвой, то почти.

— Я тоже умею приносить клятвы, — отец теперь говорил иначе, как-то... спокойно?

Уверенно.

И главное, что я готова себя за локоть укусить, если слышим его только мы. Вот отступает стража, явно решив, что ссора с ушастыми городу особой пользы не принесет. Вот Дункан что-то нашептывает напарнику, и тот слушает, но не сказать, чтобы прислушивается. Вот на мое плечо ложится рука.

Оборачиваюсь.

Тот самый полукровка, который убрал пьяного Глена.

— Не стоит волноваться, — сказал он тихо. — Насколько я успел изучить светлейшую Эрраниэль, она скорее разрушит этот город, чем позволит причинить вред семье.

А я семья?

Семья.

— Мне нужно лишь то, что мне принадлежит, — и вновь взгляд на меня, будто он знает... хотя почему «будто»? Он точно знает, что спрятал предок, как знает, что это сокровище переместилось из склепа. И искушение огромно, будто сама тьма нашептывает, что стоит избавиться от докуки.

К чему мне рука демона?

Я ведь и капусту, если разобраться, не люблю. Так чего ради... люди? Люди справятся. Есть ведь другие некроманты и вообще... сомневаюсь, что отец собирается уничтожить город. На ненормального он не похож, ему власть нужна и отнюдь не над нежитью. Что изменится для большинства? Ничего.

Так стоит ли?

Я сунула руки в подмышки, коснулась шали, если уж она божественного происхождения, то пусть помогает, пусть избавит от этого... шепота. И он исчез. А с ним ушли и сомнения, и дрожь.

— Я дам тебе время, — сказал отец, отступая. — Но не думай, что его так уж много. И что нам нужно ваше разрешение. Скоро мир изменится. И вполне может быть так, что некоторые старые договоренности перестанут иметь вес.

А потом улочка опустела.

И парень сказал:

— Я вас провожу. Хотя глупо. Остались бы в поместье, там всяко безопасней.

Эль молча покачал головой, а я вцепилась в руку мужа и сказала:

— Его ведь кто-то убил. Кто-то из тех, кто неплохо себя чувствует в этом самом поместье.

А значит, не так уж там и безопасно.

...шелестело дерево серебряной листвой, укрывало от мелкого дождя, и солнечный свет, запутавшийся в листьях, согревал малину. Та и рада была растопырить уцелевшие листья, тянула побеги, жалась к гладкому стволу, спеша ухватить остатки тепла.

— Все будет хорошо, — не слишком уверенно произнес Эль. И я повторила, пытаясь убедить себя:

— Все будет хорошо...

Прозвучало довольно-таки фальшиво.

А дома нас ждал маншул и пара полудохлых крыс, что бродили по кухне, натыкаясь на мебель. Шерсть их потемнела, частями вылезла, глазницы были пусты, но вот появление живых твари учуяли сразу. Одна развернулась и зашипела, прежде чем превратиться в горстку пепла.

Не хватало еще, чтобы в моем доме крысы на меня шипели.

Вторая заверещала, оказавшись в ограничительном круге.

— Погоди, — Эль перехватил руку. — Она... не совсем, чтобы мертвая. И не живая.

Крыса рухнула на бок, тельце ее затряслось и лопнуло.

— Твою ж...

Заворчал маншул, соизволив спуститься со стола, подошел и ткнулся лобастой башкой в ногу. Глаза его блеснули, а из открытой пасти донесся протяжный низкий звук.

— Да, еще та мерзость, — согласился Эль. — Знаешь... мне кажется, что все-таки лучше убрать ту капусту из подвала.

Он снял камзол.

Закатал рукава и, оглядевшись, — пол кухни был покрыт мелкими кусками гниющего мяса, — осведомился:

— А тряпка половая у нас имеется?

Все-таки я люблю своего мужа.

А демоны...

С демонами мы как-нибудь управимся. И со всем остальным тоже.

— Знаешь, — сказал Эль, отжимая тряпку. — Кажется, я знаю, кто мог его убить. Проблема в том, что доказать у нас вряд ли выйдет.