Часть 6. Демоны любят не всех

Демоническая рука скрутила фигу.

— Не балуй, — не слишком уверенно сказала я, и кривоватые пальцы шевельнулись, когти заскребли по дну шкатулки, а обрубок задергался, будто рука пыталась выбраться.

Я с трудом удержалась, чтобы не отшвырнуть проклятую шкатулку. И то скорее из понимания, что далеко она не улетит: подвал у меня небольшой.

— И что с тобой делать?

Рука затихла.

А мне подумалось, что демону, должно быть, не слишком удобно без конечности…

В подвале воняло.

Капустой.

И дохлыми крысами, которые явно не желали осознавать, что жизнь их короткая подошла к естественному, или не слишком естественному, но всяко финалу, и теперь норовили восстать. Упокаивать их приходилось… в общем, приходилось, да.

Вони становилось больше.

А соседи и без того не слишком меня жаловавшие — тетушку мою, помнится, они от всей души жалели — и вовсе сделались мрачны и подозрительны. Нет, я понимаю, что особых причин любить друг друга у нас нет, но… это же не повод плевать в спину! Или амулет на забор вешать.

Дрянной, к слову.

Амулет.

Но я все равно прибрала, так, порядка ради и вообще в хозяйстве пригодится.

— К эльфам отправить? — я наступила на крысиный череп, который мерзенько хрустнул под ногой. А конечность затихла. И всем нутром своим я ощутила возмущение. К эльфам ей определенно не хотелось.

И мне, что характерно, тоже.

Эль предлагал.

Настаивал даже. Но стоило мне представить себя в Предвечном лесу, среди нечеловечески прекрасных дев, которые, вне всяких сомнений, примут меня, как родную, как зубы начинали ныть.

И спина чесаться.

А почесуха — верный признак того, что не стоит мне в лес ехать, к девам.

…тем паче кто-то же бывшего убил.

И отнюдь не человек.

Человека не пустили бы во внутренние покои дома. Нехорошие такие мысли, неправильные, но по глазам супруга я видела, что не только меня они посетили, поскольку как-то вдруг настаивать на отъезде Эль перестал.

Вообще странно все.

С того дня будто все успокоилось, не считая, конечно, соседей, но те пакостили по мелочи, издалека, явно опасаясь приближаться ко мне, проклятой. Да и вообще… что они могли?

Дважды появлялся папочка во главе городской стражи, требовал меня выдать. Но вот как-то… неубедительно, что ли? Будто на самом деле ему было глубоко все равно, посадят меня за убийство Глена или нет. Хотя, подозреваю, ему и вправду было все равно. И вот это равнодушие, внезапная тишина беспокоили меня куда сильнее, чем война с крысами.

И капуста.

К слову, пахла капуста весьма себе… специфически. Нет, капустой тоже, такой характерный кисловатый аромат, к которому добавилась острая нотка перца.

И гнили.

И еще чего-то…

— Или закопать где? — я села на бочку, не с капустой, другую. Честно говоря, понятия не имею, как она в подвале оказалась. Верно, тетушка еще отправила. Она, в отличие от меня, была хорошею хозяйкой и бочками не разбрасывалась.

Пальцы шевельнулись и почудилось одобрение.

Закопать.

В каком-нибудь тихом спокойном месте. Лучше, если на кладбище…

— Нет уж, — я разглядывала демоническую конечность, пытаясь преодолеть отвращение. Если подумать, то нет в ней ничего ужасного.

Рука.

Подумаешь, рука… скукоженная. Так сколько лет лежит? Кожа желтоватая, лоснится, так это от подкожного жира. С мумиями бывает от неправильного хранения. Пальцы… анатомия явно нечеловеческая, на пару фаланг больше, но это, если подумать, мелочь.

— И где он тебя достал? — спросила я, сглатывая тошноту.

Мне случалось видеть покойников всякий.

И тот мужичонка, которого медведь задрал и поел, а мне наврали, будто мелкая нежить. Помню, я от этого медведя сама еле спаслась. Главное, что над телом не только он поработал, живности в лесу хватает. И утопленница, жертва несчастной любви и собственной дурости. И просто труп, чью личность установить так и не удалось. Пролежал у лесной дороги пару месяцев прежде, чем накопить достаточно сил, чтобы выбраться…

…и в моргах опять же.

И лабораторные… помнится, мастера так и норовили подсунуть мне что померзопакостней. Так что… нет, обыкновенная отрубленная рука не должна была вызвать у меня подобной реакции.

— Неужели сам отрубил?

Рука завозилась, и до меня донеслось эхо… возмущения?

Конечно.

Ничтожный смертный не смог бы одолеть великого… погоди, то есть… если настроиться…

Пальцы замерли, и рука притворилась мертвой. Э нет, так не пойдет. Если уж начали разговор, то стоит продолжить. Так кого там великого?

Молчание.

— Знаешь, ты, конечно, можешь и дальше притворяться куском дохлой плоти, — странно разговаривать с рукой, когда в углу подвала, который ныне выглядел вполне себе зловеще, копошился очередной крысиный труп. Со всей округи она их приманивает, что ли? — Но тогда и обращаться я с тобой буду соответствующе. Отправлю дальше в бочку. Мой отчим говорит, что капусте время нужно, чтобы прокваситься. Полежишь еще пару неделек… или месяцев… а там, глядишь, с эльфами разберемся.

Обида.

Детская такая, острая.

— Видишь ли, — теперь я озвучивала те самые нехорошие мысли, которые мешали жить спокойно. — на самом деле, если подумать, вариантов у меня не так и много. Самый очевидный — это спрятать тебя в каком-нибудь надежном месте.

Крыса была еще не дохлой, она выползла из угла, отряхнулась и замерла. Шерсть ее торчала дыбом, хвост слегка подрагивал, а из глаз катились слезы.

Никогда не видела, чтобы крысы плакали.

Кровью.

Жуть какая… и чудится, что неспроста. Пугают? Я вдохнула поглубже.

— Вот муж мой, он думает, что, если тебя отправить в Предвечный лес и там закопать под каким-нибудь предвечным древом, повесив сверху кучу предвечных заклятий, то все чудесным образом успокоится.

Идиот.

Нет, это не моя мысль. Демоническая. Вот тоже интересно, мозга в конечностях нет, костного и того следы, а думать может.

— И вовсе он не идиот, просто свято верит в победу добра.

Что есть добро?

Это мы так в философию ударимся. А оно нам надо? То-то и оно, что лично мне вся эта философия нафиг не сдалась.

— Мне же кажется, что прятать тебя бессмысленно. Взять моего предка, чтоб ему на том свете жилось беспокойно. Он ведь тоже спрятал. Надежно, как ему казалось… и в итоге что?

А теперь демон веселился.

То есть…

— Это ты Юсе помог?

Согласие.

Определенно. Тогда… тогда, пожалуй, понятно, откуда у простой девочки взялись силы противостоять некроманту.

— Спасибо.

Не за что.

Да, он помогал не столько ей, сколько себе. Любую темницу можно разрушить, было бы время. А у демона в запасе вечность имелась.

— Вот и я о том же… да и мало ли, что с лесами произойдет, если тебя в них прикопать. Мор там, нашествие саранчи или этих… как их… яблоневых плодожорок.

Яблони в эльфийских лесах?

— Да я знаю, что там слишком дивно для обыкновенных яблонь.

Крыса ковыляла.

И хвост волочила.

Она добралась до бочки и легла, свернувшись калачиком.

— Это так, примера ради.

Я смотрела, как гаснут искры истинной жизни, а хрупкое крысиное тельце перерождается тьмой.

— Главное, что ты выберешься… сто лет, двести, триста… демоны ведь долго живут.

И вновь согласие. А с ним одобрение.

— Поэтому вся эта затея с прятками изначально лишена смысла. И не суть важно, Предвечный лес или морские глубины… рано или поздно ты выберешься. И что потом?

Ярость.

Такая вспыхнувшая всепоглощающая ярость, от которой я едва не прикусила язык. А крысу и вовсе судорогой скрутило.

Треснула шкура.

Завоняло гнилью.

— Слушай, — я с трудом преодолела собственный страх. — Если будешь так себя вести, то разговора у нас не выйдет. Возьми себя… гм… ты же взрослый демон, ты способен справиться с эмоциями.

Прозвучало, говоря по правде, не слишком убедительно, но ярость отступила. Откатилась волной.

Я же потрогала прокушенную губу. А ведь и не заметила… и если подумать, а в последние дни мне только и оставалось, что думать и давить преображенных крыс, то вряд ли я беседую именно с рукой. Нет, демоны создания древние, могучие и все такое, но не настолько, чтобы отдельные их конечности вели себя разумно.

Скорее уж конечность выступает своего рода мостом.

И тогда…

— Если я верну тебе твое?

Молчание.

И тишина звонкая-звонкая, как та старая покрытая пылью бутыль, в которой тетушка хранила вишневый настой.

— Мы договоримся. Я отдам тебе твою конечность, а ты просто уберешься из мира. Никакой мести. Никаких разрушений. Ни…

Наверху хлопнула дверь.

Громко так хлопнула, заставив насторожиться. Эль прикрывал ее аккуратно, бережно даже, да и ступал бесшумно. Он успел изучить характер старого моего дома, каждую треклятую половицу, обходя особо скрипучие.

А гость вот задел.

И выматерился.

И… как он сюда попал?

…не один.

Предупреждение?

Я сунула шкатулку на полку, за первый ряд мутных банок, в которых еще плавали останки огурцов. Что поделать, если хозяйственности во мне еще меньше, чем совести? Это тетушка их бы выкинула, а банки вымыла, чтобы закатать новую партию, я же…

Вытерла руки.

Чужаки преодолели внешнюю ограду. Прошли мимо малины и сиротки, который, как оказалось, далеко не ко всем людям относился с должным уважением.

Взломали дверь. А Эль ее запер утром. Хорошо запер. Я даже не могу сказать, меня ли защищая, или пытаясь предотвратить возможный мой побег. Главное, что заклятья были надежными.

Но в доме чужаки.

…магия.

Светлая.

Эльфийская.

Даже так? И отчего меня это не удивляет.

— Да нет здесь никого, — а вот голос этот заставил взглянуть на подвал по-новому. Спрятаться бы… я не так наивна, чтобы полагать себя великим бойцом.

Но куда?

В бочку с капустой я не полезу. А вот вторая… если согнуться, если…

— Погоди…

Я не без труда сдвинула крышку. А демон мерзопакостненько захихикал. И если я к этому смеху его была привычна, то людям наверху пришлось туговато.

Кто-то что-то выронил.

Кто-то выругался.

Кто-то… велел остальным заткнуться.

— Ищи, — от того, как это было сказано, по спине мурашки побежали. И крышку с бочки я содрала одним движением.

Поморщилась, ибо воняло.

И все же решилась.

Почти.

— Стоять, — голос парализовывал и напрочь лишал воли. — И куда ты собралась, детонька?

А вот говорившего я не видела. В свете фонаря оказались лишь сапоги. Хорошие сапоги из мягкой кожи. Такие же у Эля имеются, только темнее на полтона.

И куда более поношенные.

— Бежать? Раньше надо было думать.

Заклятье?

Или что-то иное? Запах полыни, сирени и дурмана… человек в плаще спускался медленно. И готова поклясться, что ему моя беспомощность доставляла немалое удовольствие.

А демон замер.

Затаился?

— Тебя ведь предупреждали… по-хорошему предупреждали, — сказал мне незваный гость, который в моем подвале смотрелся… да неправильно смотрелся.

Таким на балах место.

И в гостиных. Великосветских, да. Рожа вон породистая, с легким флером лошадиности.

— И отчего ослушалась?

Светлый костюм.

И плащ на плечах почти белый. На плаще капли воды поблескивают камнями драгоценными. А у меня в голове одна мысль: кто ж в белом-то на дело ходит?

Он огляделся.

Сделал вдох.

Поморщился. Взмахом руки раскрыл платочек, помахал перед собой, добавляя подвально-капустной вони ноты розового масла.

— Сам дурак, — сказала я, когда поняла, что мне вообще позволено говорить. Эх, еще бы двинуться… или двинуть.

Спустился.

Через крысиный трупик переступил брезгливо. А я, между прочим, никого-то в гости не звала. Вот совсем не звала… а они явились. И зря, выходит, надеялась… на что вообще я надеялась?

Чувство безысходности накрыло с головой, лишая всякого желания сопротивляться.

— Так-то оно лучше, — пальцы его сдавили щеки, и рот мой приоткрылся. — Не стоит ерепениться.

Еще как стоит.

Только… чего ради?

Что хорошего есть в моей жизни?

Дом полуразвалившийся? Или вот… подвал этот, в котором воняет нежитью… или…

— Краш? — раздался громких хриплый голос. — Ты туточки?

— Здесь, — согласился гость, отпуская меня.

Физически.

Чувство тоски и безысходности никуда не делось. Как и понимание, что жить мне, в принципе, осталось недолго.

— Как… вы… сюда… — говорить и то получалось с трудом. Я мелко и часто сглатывала слюну, которой вдруг наполнился рот. Еще немного и она потечет по подбородку.

…хорошо, что я здесь…

…и что я одна…

— К любому замку можно ключ подобрать.

Парочка, спускавшаяся по лестнице, отличалась от моего нового знакомого, как матерый выжляк от дохлой кошки. Идущий впереди был невысок, широкоплеч и мрачен. Он глядел исподлобья, и шмыгал перебитым носом. Маленькие глазки смотрели недобро, а след от ожога на левой щеке вносил свою долю очарования в облик.

— Нашлась? — поинтересовался он и сплюнул под ноги. — Ишь, хитрая…

На меня он смотрел спокойно, без ненависти, разве что с толикой раздражения, и раздражала его вовсе не моя персона, скорее уж сама необходимость куда-то лезть.

Что-то делать.

Второй, скрывавшийся за спиной первого, отличался той характерной неприметностью, которая весьма ценится среди людей определенного рода занятий. Он прижался к стене и почти с этой стеной сроднился.

Ему, кажется, и вовсе не было дела ни до меня, ни до подвала, ни…

— Где? — поинтересовался тот, который со шрамом.

— Что? — я хлопнула глазами. Самое интересное, что чувство безысходности все же отступило.

— Ишь, не понимаешь, — он покачал головой, играя укоризну. А вот актер из него хреноватый. — Краш, работай…

Человек — правда, я несколько сомневалась, и вправду ли он человек, — в белом плаще пошевелил пальцами.

— Не мешай.

— Не мешай… не мешай… — Меченый огляделся, кивнул собственным каким-то мыслям. Подозреваю, оценил подвал по достоинству. — А ты давай… пока тихо туточки. Ишка, прикрой дверцу.

Серое пятно скользнуло по стене.

По лестнице.

И крышка опустилась, отрезая единственный путь к побегу. Характер у крышки тяжелый, и поднять ее вот так, с ходу, не выйдет.

— Ты ж, девка, вот над чем подумай, — корявый палец ткнул мне в бок. — Краш у нас еще тот мозгоправ, да только, конечно, и с его силушкой управиться можно… но нужно ли оно? С ним не сладится, так мне работать выйдет. А я человек простой… палец там сломаю, два… пальцы ломать больно.

— Знаю, — проворчала я и пошевелила теми, что на ногах. И главное, пошевелились же. Вспомнили, верно, тот нехороший день, когда я решила передвинуть лавку на кухне, уж не знаю, на кой ляд оно мне было надо. Главное, что лавку я не удержала, и она немалым весом своим хряснулась мне аккурат на ногу.

Пальцы ломать и вправду больно. А ходить с переломанными и того больней.

— Вот и умничка… колечко где?

Мигнул огонек лампы. В подвале сразу стало еще более душно, чем было, а вонь усилилась. И в дальнем углу, где, как я подозреваю, находились крысиные норы, что-то да зашевелилось.

…я руку верну.

Мы договоримся. Даже с демоном, если он разумен, а мне представлялось, что нынешний вполне себе разумен, можно договорится. Я верну.

А вот мой отец…

…подозреваю, что руки ему будет мало. Что с этой несчастной конечностью он хочет, если не мир завоевать, то отгрызть себе кусок империи. А он не настолько наивен, чтобы полагать, что империя возьмет и обрадуется этой затее.

Нет, откусить оно можно, но… удержать куда сложнее.

Здесь уж без весомого аргумента никак. Поэтому… если демону не хочется становится весомым аргументом, пусть уж он постарается. Ради собственного светлого будущего. Или темного. Не знаю, какое ему ближе.

Я старалась думать громко, пробиваясь сквозь полог чужой воли, которая ослабевала. Сила у Краша имелась, верно, но на одной силе долго не уедешь.

С концентрацией вот явно проблемы были.

— Где? — повторил он вопрос, заставив меня смотреть в глаза.

Ничего такие.

Синеватые.

Красивые.

И сам хорош. Девки, должно быть, с ума сходят. И он знает, он поддерживает это чужое безумие. Более того, ему донельзя лестно… да, определенно… и чем пробивается?

— Многих обманул? — мне хочется говорить.

Мне хочется поверить этим глазам и еще человеку, лучше которого во всей Империи не сыскать. Вот засранец. Так бы и кинулась на шею…

…глядишь, придушенный, и отпустил бы.

Но двигаться не позволено.

Пока.

— Где?

— А ты знаешь, мне никогда блондины не нравились. И эльфы. Эльфы так особенно, — сказала я доверительно, потому как желание говорить было сильнее меня. Я вообще, если подумать, силой воли не отличаюсь. — Но вот угораздило же замуж выйти. На самом деле я совершенно случайно, просто оно потребовало. Или она? Мне кажется, из него выйдет отличный бог. И муж так считает. Вам приходилось встречаться с богом? Нет?

— Чего она несет?

— Побочный эффект, — поморщился Краш, и лицо несколько утратило свою привлекательность. А вообще… если подумать… ему не обязательно быть красивым, если можно внушить, что он красив. И даже с внешностью работать не стоит.

Каждая жертва сама себе внешность придумает, именно ту, идеальную, подходящую лишь ей.

— От оно как, Краш…

…я говорю вслух.

Рассуждаю.

Куда еще податься менталисту с таким даром? Нет, можно было бы куда более серьезные дела проворачивать, но за серьезное дело и вляпаться можно серьезно… не рискнет. Не похож на того, кто риск любит. А вот сыграть в чужую любовь.

Выпить жертву досуха.

И бросить.

Исчезнуть на просторах империи, благо, хватает городков, а в городках — одиноких женщин со смутными жизненными перспективами. Я говорила, заставляя себя улыбаться, надеясь ли, что терпения Краша хватит, что… или нет? Пощечина обожгла губы.

Обидчивый какой.

Или я не права?

— Права, права, — согласился Меченый, запуская руку по локоть в бочку. Ту самую. С капустой. Я икнула и каплю крови слизала, заставив себя проглотить предупреждение. — Сцыкло он. И бабский угодник.

— Сам ты…

Краш обиделся всерьез.

Вот странное дело, к слову, связь наша, если присмотреться, была обоюдной. Как канат… и если схватить за него и потянуть… или нет, к чему тянуть?

Просто…

…я закрыла глаза и представила кладбище.

То самое, университетское, на котором третий курс практику начинает. И мы пошли. Я и… моя подруга, а с ней пока еще любовь всей жизни, Глен.

Тьма.

Капель зловещая.

Сколько народу пытались понять, что и где капает, но не нашли. К пятому курсу приходит понимание, что нет ее, той выматывающей душу капели, но есть простенькая звуковая иллюзия.

Да, вот такая.

Краш дернулся и обернулся.

— Ничего не слышишь? — спросил он.

Меченый только головой помотал.

— Хороша капуста… сама квасила?

— Сама, — призналась я. — Почти. Знакомый слегка помог…

…демон хихикнул.

Что когтем по стеклу.

Краш аж крутанулся. Да, он у нас миру куда более открыт… ладно, капли капают, тьма сгущается. Туман, могилки. Заунывный вурдалачий вой. Нет, на университетских кладбищах вурдалаков не водится, но ведь на других встречаются же? И стало быть, добавим.

Земля мокрая.

Чавкает.

Ага… а по лицу Краша пот бежит.

— Долго ты еще возиться собираешься? — Меченый жевал капусту и с немалым энтузиазмом, чем, признаться, изрядно мешал. Вот тянуло посмотреть, с чего перерождение начнется.

И начнется ли.

Может, капуста, она демонической силе не подвластна?

Демон обиделся. Так, слегка. И гость мой тоже в лице поменялся. А от стены донеслось:

— Неуютненько…

— Так… не мамкин бордель, чтоб уютненько… — Меченый облизал пальцы, собрав и сок, и тонкие белесые нити, которые мне казались похожими на червяков. — Стало быть, упертая?

Краш кивнул.

Как-то рассеянно.

Не отвлекаемся. Кладбище и могилка… разрытая… и дурацкая шутка, когда в плечи тычут, в могилку эту сбрасывая. И дно ее рушится, и кажется, будто летишь в яму, из которой не выбраться. Она глубока…

…нет, на самом деле сильно глубоких не копали. Кому оно надо, с проблемами потом разбираться? Но вот расширить, углубить рабочую могилку, положить тонкие доски, которые землицею присыпать. У некромантов на редкость дурацкие шутки.

И Глен, помнится, хохотал, глядя, как я пытаюсь выбраться.

А вот тебе, Краш, не позволю. Твоя могила будет глубока, а из дна ее рука костистая выглянет, вцепится в лодыжку.

Дернет.

Он заверещал тоненько, обиженно и крутанулся, пытаясь избавиться от руки.

Выругался Меченый. А над головой моей свистнул нож, чтобы по самую рукоять войти в стойку.

— Не шали, — сказано было.

А я что?

Я стою. Вспоминаю прекрасные студенческие годы. Да, после той ночи я неделю с Гленом не разговаривала, а он все не мог понять, почему.

Смешно же.

Просто обхохочешься, до чего смешно.

Краш всхлипнул и вытер нос, из которого протянулась тонкая струйка крови. А то… нам говорили, что ментальный дар опасен прежде всего для носителя. У меня же еще воспоминаний есть.

Если он хочет.

Вот, взять к примеру, обыкновенного пожорника, из тех, что заводятся на старых кладбищах, когда концентрация силы на них превышает допустимую норму. Свивает себе гнездо…

— Нет! — взвизгнул Краш. — Хватит… ты… сам… она… не хочет.

Не хочу.

Еще как не хочу.

А вот путы чужой воли ослабели. Нет, мне, можно сказать, повезло. Будь Краш более опытным, я бы так легко не вывернулась. Но опытным он не был, привык, что жертвы сами рады обмануться, а стало быть, усилий прикладывать не приходится. Выучил пару фокусов и все…

Я пошевелила пальцами.

Сойдет.

Убивать людей, конечно, нехорошо, но… и умирать во имя человеколюбия как-то, по меньшей мере, неправильно, что ли?

— Успокойся, — велел Меченый и протянул жменю. — На вот, капустки съешь. Хорошая…

И Краш молча принял.

Взял.

Сунул в рот. Зажевал сосредоточенно, будто от того, сколь тщательно пережует он эту капусту, зависит личное его будущее.

— Что ж ты так, девонька? — это было произнесено с легкой укоризной.

А я что? Я ничего? Я вот стою и о жизни, может, думаю, которая у меня на редкость волнительной выходит. Надо было на теоретическую магию идти.

Или в артефакторы.

Сидела бы сейчас в каком-нибудь подвальчике, клепала бы амулетики… эх, не судьба. И ведь главное-то что? Главное, что это вот спокойствие мое нынешнее, оно совершенно ненормально.

Мне бы в слезы.

Или там умолять о пощаде… от меня ждут, что я сейчас расплачусь и стану о пощаде умолять. Вот только подсказывает мне что-то — не пощадят.

У них заказ.

А раз так…

— Упертая, стало быть… не скажешь добром?

Он сунул руку в бочку и словно бы задумался, окинул меня взглядом, будто примеряясь, помещусь я в этой бочке или нет.

Я не согласна.

В бочку.

Мало того, что помирать, так еще и смерть на редкость идиотская: захлебнуться рассолом демонической капусты.

— Скажу, — я улыбнулась, этак виноватенько, как на зачете у нашего недоброго мастера Грауберга, славившегося своею занудностью и просто-таки принципиальным нежеланием признавать, что и у женщины могут иметься мозги.

Поговаривали, что нежелание это являлось естественным следствием неудачной женитьбы, но… в общем, чтобы сдать Грауберга следовало улыбаться и притворяться дурой.

И чем дурнее, тем оно лучше.

Я хлопнула ресницами.

Губу нижнюю оттопырила, вспоминая ту, позабытую, казалось бы, рожу, которую долго перед зеркалом тренировала.

Меченый крякнул.

Не поверил?

Грауберг тоже верить не желал, все ходил кругами и вопросами мучил. Потом все ж поставил свое «удовлетворительно» и высказался… в общем, я и теперь-то не особо вспоминать желаю о том, как высказался.

— И что ты скажешь?

— Все скажу, — я потупилась. И пальцами пошевелила.

Оцепенение почти сошло, однако менталист, казалось, не ощутил, что жертва его получила возможность двигаться. Он, устроившись рядом с бочкой, опершись на нее, сосредоточенно жевал капусту. И вот честное слово, не нравилась мне эта его… целеустремленность.

Не может нормальный человек так есть.

А он ел.

Совал руку в бочку. Зачерпывал.

Запихивал в рот, пока щеки не раздувались. Вздыхал. Всхлюпывал, выпуская пузырики слюны, и клянусь, это несказанно забавляло демона, присутствие которого я ощущала всей кожей. Челюсти Краша двигались, перемалывая очередную порцию…

— Так уж и все?

— Все-все, — поспешно закивала я, прикидывая, успею сплести заклятье или нет. И сработает ли оно, ведь люди-то живые.

Живых мне убивать не приходилось.

И не хотелось.

А вот демон, он не отказался бы. Он бы с удовольствием. Я даже ощутила тягучее, словно патока, желание увидеть, как льется красная-красная кровь.

Что-то там и про кишки с мозгами было.

Я сглотнула и, подозреваю, побледнела, иначе с чего бы Меченому таким довольным быть.

— Все, стало быть? — он вытащил ножик.

Серьезный весьма ножик. С клинком длинным, слегка изогнутым. Поверхность черненая, по кромке, коль приглядеться, искры бегают.

— И это правильно… — острие ножика уперлось мне в горло.

Мне стоило немалых усилий не отшатнуться. Вот с детства не люблю, когда в меня всякими посторонними предметами тыкают.

— …и это ты умничка… — он икнул, а клинок пропорол мою рубашку. Почти новую, между прочим! И в кожу вошел, всего ничего, даже больно не было.

А вот кровью запахло.

И запах я этот ощутила, что говорится, всем телом своим.

— Так и где?

— Там, — я мотнула головой. — На полке. За банками. С огурцами.

Взгляд Меченого переместился на полку к упомянутым огурцам.

— В шкатулочке. Открывать настоятельно не рекомендую.

— Надо же… эй, глянь…

Краш не услышал, он жевал капусту, повизгивая от удовольствия.

— Вот же… крыша поехала? Слыхал, бывает такое…

…не совсем то, но с дамским угодником явно творилось неладное, и главное, я не могла понять, где именно, потому как характерных для крыс пятен видно не было. Вот слюна текла на белый плащ нитями, и выражение лица сделалось одновременно восторженным и слегка идиотичным.

— Бывает, — подтвердила я. — Перенапрягся… и вот.

Я скрутила пальцы, выплетая из силы заклятье.

Демона им отдавать нельзя, как и кольцо.

Умирать тоже страсть до чего не хочется.

— Перенапрягся? — на физии Меченого отразились сомнения. С одной стороны ему явно хотелось поскорее заглянуть за банки, убедиться, что шкатулка там. С другой обезумевший вдруг напарник да и я сама, вся такая несчастная, внушали некоторые подозрения.

— Ага… чужие мозги ломать — это не в носу ковыряться… — я постаралась съежиться и тихо спросила: — Вы ведь не уйдете так? Просто… возьмете и…

Меня похлопали по лицу с почти отеческой нежностью.

— Не бойся, девонька, мы тебя не больно убьем.

Демон обрадовался.

Правда, с заявленным гуманизмом он согласен не был и категорически.

…между прочим, знаешь, что с тобой папенька сделает? И я вот не знаю. Но вряд ли в подвалах прятать будет. Скорее уж задействует, мать его, весь ресурс.

Демон обиделся.

Немного.

А Меченый сказал:

— Приглянь за ней. А ты, девонька, стань вот тут, — он сам развернул и пихнул меня в закуток между ящиком для картошки, в котором, что характерно, она и хранилась, правда, несколько мумифицированная, и стеной. — Шелохнешься, он тебе ножа в печенку всадит. А я после добавлю. Ясно?

Я кивнула.

Яснее не бывает. Только повернулась лицом от стены, потому как она грязная и липкая. И да, я знаю, что хозяйка из меня так себе, но…

…жаль, Грете письма не написала. И не сказала, что люблю ее.

И Эль тоже расстроится…

Наверняка.

Он вообще чувствительный. И принципиальный. И стало быть, мою смерть, коль она все же случится, не оставит без последствий. Полезет копать и… ляжет сам.

Или уже?

Сердце заколотилось. Мой папочка, чтоб его… да, и демоны тоже… он бы не стал полагаться на волю случая.

Нет. Не время думать о плохом. Потом пострадаю, если жива останусь. А я должна бы…

Меченый пыхтел. Банки покачивались, а в дальнем углу копошилось нечто, явно большое, живое и недоброе. Шкурой чую. Оно, это нечто, ждало.

Чего?

— Так ить… надо же… красота какая! — Меченый добрался-таки до шкатулки.

И в руки взял. И руки эти, что характерно, не отсохли, не отвалились. Правда из носа его выползла капля крови, но это может так, безотносительно шкатулки.

— Нехорошо красоту такую в пыли-то…

Тоже мне целитель.

Он шел ко мне, слегка прихрамывая. Одной рукой шкатулку прижимал к груди. В другой был нож, на который Меченый смотрел… с предвкушением.

Сдается, соврали мне насчет быстрой-то смерти.

Сплетенное заклятье развернулось.

И осыпалось.

— Шалишь, девка, — Меченый захихикал и, сунув руку под ворот рубахи — как только не порезался-то? — вытащил связку амулетов. — А клиент предупреждал. Клиент…

…выдал неплохую защиту.

Сволочь.

— Но так даже лучше… так интересней, правда?

Ему не ответили.

А вот Краш заурчал, этак глухо и переливчато. Он сидел на корточках, упираясь кулаками в землю, выгнув спину. Изо рта торчали нити капусты, по которым стекала слюна. Она капала на грязный пол, и человек часто сглатывал и вяло шевелил нижней челюстью.

Еще покачивался, то припадая на руки, то оседая на пятки.

— Чего это с ним? — поинтересовался Меченый, дернув шеей. И замер, явно прислушиваясь к себе. Рука его оттопырилась, и шкатулка съехала.

А из угла за ним следили крысы. За ним или шкатулкой? Главное, я насчитала семерых.

Надо будет засыпать подвал. Ну его… вот если семеро пролезли, то и вся стая пройдет. И главное, эти были живыми, но… не совсем, что ли?

Я видела грязно-зеленые эманации, свойственные нежити, но в то же время крысы не ощущались ею. Пока.

А люди?

Я прищурилась.

Теперь Краша будто дымка окутывала.

— Капусты переел, — ответила я, сглотнув слюну. Над головой дымка сгущалась этаким венцом.

…а ведь он одаренный.

…и если станет нежитью, то непростой.

…с ним, с живым, я кое-как справилась бы. А вот сумею ли…

— Капуста… — Меченый будто задумался и по лицу его скользнула улыбка. Он икнул.

И снова икнул. Согнулся, переломившись пополам, и вывернуло его прямо мне под ноги. Бахнулась шкатулка, кувыркнулась и раскрылась, выпуская кривоватую руку, пальцы которой зашевелились, правда, как-то вяло, бессильно. Но демон захихикал, и от смеха этого, подхваченного крысами, Краш взвыл, а его приятель схватился за горло.

Он осел на колени.

И на четвереньки. Он выгнулся, будто стараясь выбраться из собственного тела, а крысиная стая с визгом устремилась куда-то в угол, откуда донесся вялый всхлип человека, о котором я, признаться, забыла.

— Это ты, да? — спросила я тихо, хотя ответ был очевиден.

Я закрыла глаза.

Я не хочу этого видеть…

…а вот демон хотел, чтобы я видела. И услужливо показывал происходящее.

Вот Краш, почти давясь капустой, не прекращая жевать, поднимается. Его движения дерганные, нервные, он мелко трясется, икает и пытается сопротивляться.

Но разум его плывет.

А демону нравится играть.

С людьми.

Крысы не такие. Крыс он может держать много… много-много, они текут серым грязным покрывалом, чтобы вцепиться в плоть глупца, решившего, будто он в достаточной мере силен.

Силен.

И убьет крысу.

Или двух. Иди два десятка, но все равно будет съеден. Я слышу крик. И он заставляет меня стискивать зубы, чтобы не показать собственную слабость.

Я не хочу…

…в руках Краша появляется нож. А из глаз текут слезы, зеленоватые, это даже не слезы. Его тело изменяется быстро.

Слишком быстро.

А я вот медленная.

Я пытаюсь сплести заклятье, только пальцы не слушаются. Демон же… демон поможет. Он уже помогает. По-своему. Сложно ждать от демона, что он будет вести себя по-человечески.

Шаг.

И подобие одного человека склоняется над подобием другого, который тоже меняется, стремительно, необратимо.

Уродливо.

Его плоть оплывает, и я знаю, что Меченому больно. До меня доносится эхо этой боли, доставляющей демону странное удовольствие. Им он тоже делится.

А меня мутит.

Надо сосредоточиться.

Надо что-то сделать… упокоить крыс, которые, сожрав третьего, так и оставшегося для меня невидимым, не спешили убраться из подвала.

И правильно.

Крыс надо уничтожить. Что-то подсказывало, что город не обрадуется появлению стаи крыс-людоедов.

Демон удивился.

Не обрадуется. Точно. А… остальные… Краш рывком вытащил нож. Осклабился. Куски капусты вываливались изо рта. Впрочем, это не помешало ему перерезать горло напарнику. А затем и себе. Одно верное жесткое движение и, показалось, в какой-то момент тьма даже отступила, словно пораженная этой решимостью.

Показалось.

Конечно.

На пол полилась не кровь, но зеленоватая мутная жижа, которая впитывалась в землю.

…засыпать песком.

И жрецов пригласить. С дюжину…

Существо на полу замерло, а я все-таки сумела создать простенькое заклятье тлена, которое опустилось на груду изуродованной плоти. Я видела кости, видела мясо, комки волос и зубы, что проступили через шматки кожи. То, что лежало на полу, и близко не походило на человека.

…мертвый пузырь.

…нежить имеет свойство плодиться, но иначе.

…гнездо упыря. Первая стадия, когда кожа мертвеца выступает собственно мешком, в котором мышцы и иные мягкие ткани меняются, облепляя кости. Это похоже на преобразование гусеницы в бабочку, когда от исходного организма остается…

…ничего не остается.

И не буду думать, что бы выродилось из Меченого. Я просто превращаю плоть в пепел, который поднимается на несуществующем ветру и кружит, кружит метелью.

Второе облако достается Крашу.

…а вот он менялся иначе.

И я со странной отстраненностью отмечала эти перемены.

…кости не затронуты.

…мышцы уплотнились, но это лишь начальная стадия. Есть некоторое типичное для свежеобращенных ссыхание сухожилий, из-за которого поза меняется, появляется характерная запрокинутость головы и эта вот вывернутость передних конечностей.

Горб на позвоночнике.

Шея, которая почти утоплена в плечах. А главное, взгляд. Голодный такой взгляд…

…они не сразу себя осознают.

Так пишут в учебниках.

…они могут довольно долго просто обретаться на кладбищах, питаясь мертвой плотью, да и живой не побрезгуют, хотя многие отмечали нехарактерную для нежити трусоватость. Кто-то даже робко заявил об остаточном инстинкте самосохранения.

Лич оскалился.

И преобразованная тьмой сила его заклубилась.

— Конечно, — мое заклятье сползло с него, напоминая, что твари эти в принципе для магии почти не уязвимы. — Ты можешь натравить его на меня…

Демон слушал.

И думал.

Он и вправду не отказался бы посмотреть, как лич меня сожрет. Кровь, кишки… нет, если подумать, все лучше, чем бочка с капустой, но… неэстетично.

— А дальше-то что? — я сплела хлыст тьмы. Если снять личу голову… молодому личу, который не сполна осознает, что с ним произошло.

Да и вообще…

…твари эти были разумны.

По-своему.

— Прикажешь ему забрать коробку?

Согласие.

— А потом? Куда он с ней денется? Да его первый же патруль положит… положит, положит, он ведь молодой… он не умеет… ничего почти, разве что зубы скалить.

…интереснее всего, что зубы у тварей менялись также легко, как и кожа, которая стала бледновата и ноздревата, и с виду тонка. Пальцем ткни, и провалится. Правда, пальцем тыкать в личей, даже молодых, затея так себе…

Чужая воля навалилась.

Холодная.

Осклизлая.

Я стиснула зубы. Нет уж… я не собираюсь разгуливать по городу с личем под руку. Все равно видно, что тварь… и вообще, лучше честно помереть в бою, чем… будто червяк в голову пробраться пытается. И от одного его прикосновения меня передергивает.

…про личей информации мало. Оно и понятно, несмотря на разумность, твари они до крайности необщительные. Вот и приходится… все соглашаются с одним: наличие силы — обязательное условие для перерождения мертвеца в лича.

Обязательное, но не единственное, иначе и вправду одаренных было бы проще сжигать.

…а личей мало.

…очень мало.

…полагаю, немногие переживают тот период, когда они почти не отличны от упыря. А сила… сила помогает, но она же и выдает.

— Он… даже если вынесет за город… дальше что? Мой папочка, полагаю, выследит… он толковый… он бы этой троицей не ограничился. Стало быть, есть и наблюдатели. В дом не полезут, а вот за ним, если высунется, проследят.

Из носа потекло.

Кровь?

Кровь. Чему удивляться.

— Скажи… пусть прекратит. И отойдет. И… — я не без труда подняла руку, и лич заурчал, предупреждая. — Да не буду я тебя трогать… просто отойди. Иди вон, капустки поешь… даже если вам от отца удаться, хотя он на редкость ловкий засранец… то потом как? Будешь искать кого-то, кто проведет обряд? Я ведь помню… мертвые не могут открыть границу.

…сила изменялась, но отнюдь не так радикально. Но лич с ментальным даром… будет упыриц очаровывать, да…

— Искать кого-то? Верю, ты найдешь… но… в конечном итоге… к чему эти сложности?

Лич, как ни странно, отошел.

К бочке с капустой.

Потоптался.

Содрал ботинки, пошевелил удлиннившимися пальцами, из которых проступили личинки когтей, и ловко, одним движением, взлетел на эту самую бочку.

Я закрыла глаза.

Спокойно, Юся. Нервы… нервы потом подлечишь.

— Если тебе нужен охранник…

Ноги коснулось что-то мягкое.

Крыса.

Две крысы.

Двадцать две… или того больше. Они собрались кольцом. Сели на тощие зады, сложили лапки на груди и уставились на меня темными бусинками глаз. Ага… благодарная аудитория готова внимать. Еще немного и засмущаюсь.

— …пусть остается. Сидит в подвале… бочка большая, капусты на недельку хватит. А мы с тобой договоримся, да? Я прикину, где лучше провести обряд… и клятву. Тебе нужна рука, а мне спокойная жизнь.

Крысы не шевелились.

Лич жрал капусту. Правда, теперь медленно, выбирая по ниточке, каждую обнюхивая и едва ль не повизгивая от удовольствия… пепел падал с потолка, а в углу лежало изрядно поеденное крысами тело.

Похоже, у демонов было свое представление о спокойствии.

Руку я подобрала.

Накинула грязную тряпку и подняла. Переложила в шкатулку. Сказала:

— Я помню, что обещала. И сделаю. Но… пожалуйста, веди себя тихо.

Эль вернулся ближе к ночи.

Я ждала.

Я сидела у окна, как, мать его, сказочная принцесса. Пялилась во тьму, считала капли дождя, и ждала… иногда вскакивала, не способная больше находиться в неподвижности, но тут же понимала, что понятия не имею, где его искать.

И садилась на лавку.

Я пила чай.

И не могла согреться. Я попыталась сгрызть сухарь, но меня вывернуло, хотя может, не от сухаря, а от нервов, которые, оказывается, и у меня есть. Поэтому, когда раздался протяжный скрип двери, я одновременно и всхлипнула, и швырнула во тьму сухарь.

Попала в лоб.

— Прости, — сказал Эль как-то так, что я его простила и тотчас расплакалась. Нет, не от обиды или страха, хотя, конечно, демон, лич и крысиные полчища, обжившие твой подвал, — та еще причина для страха. Я же разревелась от облегчения.

И счастья.

Он жив. Я жива.

— А… а давай уедем? — предложила я, уткнувшись в мокрое, пахнущее городом и дымом, плечо.

— Куда?

— Куда-нибудь… хоть в пресветлый лес.

— Нельзя, — Эль баюкал меня и гладил по голове, и проклятье, я чувствовала себя почти счастливой. Я ведь не ребенок… или ребенок?

Или все взрослые все-таки остаются немного детьми, которые хотят, чтобы их жалели и гладили, можно даже без повода.

Но у меня повод был.

— Почему?

— Потому что теперь не остается сомнений, что кто-то… из наших связан с твоим отцом. Я разговаривал с некоторыми старыми друзьями, — он был сильным, мой муж, пусть и тощим слегка. Главное, что меня на руках держал легко, и от этой легкости хотелось петь. — То, что происходило в последние годы, весьма им не нравится.

— А что происходило?

Он устал.

Мне бы ужин приготовить. И подать. Усадить. Накормить, напоить, а потом уже… в доме только сухари и пара булок. Еще бочка капусты, но смотреть, какой из Эля выйдет лич, желания не было.

…у демона было.

Да иди ты… лесом, менталист несчастный.

— Перворожденные — далеко не так… добры, как представляется некоторым людям, — Эль все-таки усадил меня. И вышел, чтобы вернуться с коробкой.

С огромной коробкой, от которой пахло выпечкой и мясом.

Это он очень даже правильно.

В животе заурчало.

— Среди нас есть и те, кто полагает людей и иных разумных, если не равными Перворожденным, то всяко имеющими не меньше прав на мир, чем мы. Сторонники равновесия уверены, что, коль люди были созданы, как и орки, и драконы, то миру они необходимы.

Он поставил чайник.

И вытащил тарелки. Достал хлеб, уже разрезанный на куски. Следом появился горшочек с маслом, и другой, куда побольше.

Пироги.

В животе заурчало.

— Есть и те, кто, возможно, и согласен, однако полагает, что не стоит вмешиваться в дела низших рас, что Перворожденным стоит больше внимания уделять собственным проблемам.

— А у вас есть проблемы?

Эль молча развел руками. Ну да… куда ж без проблем-то?

В горшке обнаружилось рагу из кролика. А во втором — картошка, щедро посыпанная зеленью. Масло пахло чесноком. Или это хлеб? Главное, ложилось оно ровным слоем, а я смотрела, как ловко управляется Эль с ножом и раздумывала, как сказать ему… в общем, обо всем.

Или пока не говорить?

Лич с демоном никуда не денутся, а ужин остынет.

— Есть и те, кто полагает, что боги давно покинули мир. И потому не стоит так уж полагаться на них…

Мясо протушилось до той степени, когда куски разваливались на волокна и мешались с плотной вязкой подливой. Макать в нее хлеб было вкусно.

Правда, маслом я его мазать не стала. У эльфов, у них свои вкусы.

— …а стоит гораздо плотнее заняться вопросом человеческой экспансии. Вас слишком много. И с каждым годом становится все больше.

— И это… не нравится?

— Мой дед со стороны матери уверен, что лет через пятьдесят людей станет больше, чем всех прочих рас вместе взятых. А еще через пятьдесят и это число удвоится. А потом…

— Я поняла, — я разломала пирог.

Надо же, ягодный. С малиной и калиной, а потому ароматный до одури и с легкою горчинкой.

— И тогда справиться с вами будет уже невозможно.

— А оно надо, справляться?

Эль пожал плечами и честно сказал:

— Я не знаю. Я… раньше мне люди представлялись, если не врагами, то неразумными детьми, которые по незнанию ли, по… другим причинам, но могут причинять боль.

Могут.

Еще как могут. Порой с немалым удовольствием.

— И возможно, он прав в том, что порой вас стоит… ограничивать.

Стоит.

Соглашусь.

— Но вот… — Эль сунул пальцы в волосы. — Способы… дед… он ратует за существенное снижение вашей численности.

Только кто согласится на подобное добровольно?

— И как он это себе представляет?

— По-разному. Есть… способы… травы… магия… работа с фертильностью, — он покраснел. — Я раньше не лез в его дела. Пойми, мне это было не интересно. Просто слушал кое-какие разговоры… матушка… часто с ним переписывается.

И почему я не удивлена.

— Мои старые друзья, с которыми я служил. Многие думают так же. Но думать — это одно, а делать…

Я отложила пирог.

Встала.

Обошла стол. И встав за спиной мужа, обняла его. Просто обняла.

Эль вздохнул.

— Я не знаю, что из того правда. Есть ли правда вообще или… — от него все-таки пахло лесом и медом, и еще дымом. — На наших территориях давно установлены ограничения. Оказывается. А я не знал. Мне было не интересно. Но… чтобы родить ребенка, нужно получить разрешение.

И я вот не знала.

Мне тоже было мало интересно, как живется людям на эльфийских землях.

— Эксперимент своего рода, но там его поставить можно…

…а здесь люди не слишком обрадуются, если кому-то вздумается диктовать им свои условия.

— Здесь у нас нет власти. Пока нет… это мнение, что… если люди докажут собственную неспособность управлять своим же государством, если станут причиной большой войны…

…это, во-первых, здорово сократит их численность, что лишь порадует отдельно взятых ушастиков. А во-вторых, даст веский повод взять неразумное человечество под опеку со всеми вытекающими.

Как-то лич в подвале и проблемой перестал казаться. А что? Сидит себе тихо, крыс дрессирует, капустку жрет. Не сосед — мечта. В отличие от некоторых.

— Многого мне не расскажут, поскольку…

— Ты взял в жены человека.

— Именно. Мне… намекали, что все еще можно исправить.

Интересно, каким таким чудесным образом? Не тем ли самым, в результате которого у нас… лич завелся?

— Сегодня я говорил с бабушкой.

А волосы у него мягкие.

И легкие.

Тонкие, что нити. Шелковые. Я перебираю пряди, а он сидит, глаза закрыв, и говорит. Устало так. И я чувствую его усталость, как собственную.

— Она уехала, потому что ей не нравится происходящее. Она против вмешательства. Такого вмешательства.

— А что-нибудь… как-нибудь… — я замолчала.

— После смерти Никароэля партия умеренных по сути своей распалась. Тем паче, что его убили как раз-то люди… разбойники… глупая смерть, если подумать.

Если подумать, умной смерти не бывает. Это я точно знаю.

— Вовремя.

— Я тоже об этом подумал. За ухом почешешь?

Почешу.

Отчего б не почесать.

— И главное, своевременная весьма. Многие, кто знал Никароэля, были возмущены…

…и, полагаю, пополнили ряды радикально настроенных эльфов. Ненавижу политику.

— Нам нельзя в Пресветлый лес, — Эль встрепенулся. — Я не уверен, что там безопасно для тебя.

— И что нам делать?

Эль пожал плечами.

Мир спасать.

Очевидно же. Вот только…

— Помощи от ваших ждать не стоит, — это я сказала просто, чтобы беседу поддержать. И за стол вернулась, протянула кусок пирога. — Будешь?

Все-таки на редкость поганая из меня жена вышла. И некромант так себе. И… и вообще.

— Я написал кое-кому из… тех, с кем служил, — пирог Эль взял. — Проблемы людей — это одно, а вот нежить — совсем другое. Если кто-то откроет врата в нижний мир…

И тут я вынуждена была признаться:

— Мы.

— Что?

— Мы откроем, — я поерзала и, заглянув в глаза, сказала: — Так нужно… честно.

…в подвал Эль спустился первым.

Пахло… да как в логове нежити, в которое он превратился, и пахло. Тленом, прахом и грядущими мучениями. Лич устроился на бочке, свернулся калачиком, трогательно сунув когтистые ладошки под щеку. На него забрались крысы, укрыли теплым одеялом почти живой плоти. А те, кому не досталось лича, на шкатулке обжились.

— Да… — только и сказал Эль.

Крысы шевельнулись. Они двигались, копируя движения друг друга, и головы повернули. И оскалились.

— Это мой муж, — сказала я громко.

Демону.

С крысами разговаривать бесполезно, а вот демон, пакость этакая, наверняка меня слышит.

— И его трогать нельзя. Если тронешь, то я… я сама тебя папочке отнесу. А там уж мучайся.

Так себе угроза, но демон поверил.

И крысы улеглись.

Относительно.

— Знаешь, — Эль как-то поежился. — Я его слышу и… ему больно?

Больно.

Он ведь тоже живой. В некотором роде. И демон. А что злой… так демон, да и мне отрезанная рука, если подумать, доброты не прибавила бы.

— Мы заключим сделку, — Эль спустился.

И остановился перед толстым крысюком, шерсть которого была благородно-седа, а на морде застыло выражение легкой брезгливости.

— И откроем врата, — это признание далось мужу не без труда. — Ты заберешь то, что принадлежит тебе, и покинешь мир.

Гнев.

И обида.

Жалоба? Крысюк запищал тонко, нервно, шерсть его поднялась дыбом.

— Те, кто сделал это с тобой, — я присела на корточки. Странно разговаривать с крысой, с другой стороны не менее странно кормить лича капустой. — Давно уже мертвы. А мстить нынешним, которые толком не понимают, что творят, глупо.

Нет, я не называю демона глупцом.

Кто я такая?

Я просто…

— Ты уйдешь, — с нажимом повторил Эль. — И никаких разрушений.

Крысюк повернулся задом.

Короткий, обломанный хвост его, дернулся из стороны в сторону. И замер. Мне даже подумалось, что демон не согласится, что…

— Я думаю, с этого все началось, — я опустилась на ступеньку. В конце концов, я устала, да и место к пафосу не склонно. — Давным-давно… по нашим меркам. По вашим — не знаю.

Давно.

Но не так, чтобы совсем уж давным-давно.

— Моему предку удалось… вызвать демона? Он, наверно, был на редкость талантливым засранцем. Что? Я же знаю, что демона просто так не вызвать. Кровь, боль… жертва. Он предложил сделку.

Обман.

— И взял в залог руку. Как? Понятия не имею.

— Об-б-мн, — лич приподнялся на бочке. Шея его вытянулась, спина прогнулась. Казалось, он с трудом выталкивает из себя звуки. — Он. Обмн. Вр…

— Вор? То есть, он украл руку?

— Дргй в-в-выз-в…

— Кто-то другой вызвал демона? — я поерзала. Вот с подобием человека говорить всяко удобней, чем с крысюком, который по-прежнему сидел ко мне спиной. — Зачем?

— Из-м…ся хтел.

Все же звуки человеческой речи давались личу с трудом.

— Хотел измениться?

— Жть. Длго.

— Долго жить?

— Да, — это лич произнес со вздохом. — Длго-длго… сть бсс…тным.

— Стать бессмертным?

— Крвь… моя… мняет.

— Кровь демона? — я посмотрела на мужа, а тот на меня.

А если…

…то есть, то самое таинственное вещество, которое пытался воссоздать мой бывший, это кровь демона?

— Двно. Льди. Рньше. Часто.

— То есть, люди раньше призывали… и брали кровь? Вашу? А взамен?

— Крвь. Бль. Жретва.

— Жретва, стало быть… — почему-то я не удивилась. Раньше… да, нам говорили, что мир был несколько иным. И маги в нем себя чувствовали куда вольнее, порой и вовсе не обращая внимания на людей простых. Но пара конфликтов.

Война.

И другая.

Закон. Император гарантом благополучия подданных… эпоха расцвета и права… в общем, полагаю, не все считали нынешнюю эпоху такой уж цветущей.

— Твя крвь. Слжить. Длжн пмгать нставнку, — лич говорил все более внятно. — Красть. Кровь. Залог.

…украл кровь, которая нужна была для превращения, а заодно и руку.

Так, подозреваю, на всякий случай.

О том, что случилось с незадачливым темным, и думать не хочется. Полагаю, превращение в лича он не пережил, но оно и к лучшему. Сочувствия во мне не было от слова совсем.

— Спрят-ть. Искть. Плохо.

И демоны могут жаловаться.

— Скажи, а он… не только руку ведь забрал, верно?

Сомневаюсь, что папенька настолько самоуверен, чтобы думать, будто ему под силу одолеть демона.

— Есть ведь что-то еще? Что-то, что поможет управлять тобой, верно?

…тот, предок, сбежавший в этот городок, он вряд ли так уж стремился обрести бессмертие, видел, чем оно чревато. Или боялся?

Он просто спрятал шкатулку. И не пытался ее извлечь. А вот папенька… такой сложный план, столько потраченного времени в надежде… на что? На новую сделку? Или… он не будет полагаться на случай.

Не тот человек.

— Да, — лич медленно сполз с бочки. Теперь он двигался куда как уверенней. А мне подумалось, что еще пара дней, и я точно не справлюсь с этой тварью. Лич же, будто уловив эти мои мысли, осклабился.

Если я не смогу, то есть еще Эль.

И другие.

Одно дело воевать со мной, и совсем другое… но нет, воевать мы пока погодим.

— Что это?

Молчание.

— Эта вещь даст моему отцу право приказывать тебе?

— Да.

— И она находится у него?

— Да.

— Ты знаешь, как она выглядит?

И вновь молчание. Эхо сомнений. Стоит ли верить людям? Люди хитры. Люди коварны. Люди…

— Мне не нужно, чтобы он получил личного демона, — я сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. — Если ты придешь, плохо будет всем. Поэтому… я действительно хочу выдворить тебя из этого мира. Полностью. А потому… мы заключим сделку. И ты расскажешь все. А еще…

Мой взгляд остановился на крысюке.

— Ты ведь можешь управлять ими на расстоянии?

…в приличных домах крысы не водятся.

Вернее они встречаются, но где-нибудь в подвалах, стыдливо прячась средь бочек и ларей, показываясь на глаза лишь пугливым служанкам, и уж никак не поднимаясь на господские этажи.

Этот крысюк то ли не знал, то ли не счел нужным считаться с правилами, что давно уж установились, позволяя вполне мирно — ловушки и отрава, право слово, не в счет — сосуществовать с людьми. Он выбрался, огляделся, отряхнулся.

Пригладил взъерошенную шерсть.

Оскалился, показывая вожаку местечковой стаи, что намерения его вполне серьезны. И нет, другим бы разом вожак не отступил бы, уж больно богаты были подвалы и сытна местная жизнь, но сейчас… пахнуло от чужака опасностью.

А крысы… кто сказал, что крысы не разумны?

Они, в отличие от людей, знают, когда стоит отступить. И вожак юркнул в нору под старым ящиком, в котором когда-то хранили кожаные мешки.

Стая рассыпалась.

А чужак, оглядевшись, двинулся бодрой рысью прочь.

Он выбрался за дверь.

И не без труда — все ж ступеньки предназначались больше для людей — поднялся по лестнице. Фыркнул на взивзгнувшую было девицу, увернулся от кружки, которой в него запустили, и исчез в очередной норе. Дом был стар и пронизан ими, что, несомненно, было на руку крысу.

Если бы у него имелись руки.

Он поднялся на второй этаж. Выбрался в гостиную. Зашипел на мелкую собачонку, что устроилась в кресле, и та не решилась с кресла спускаться. И верно… убивать крысу запретили.

Ни к чему привлекать лишнее внимание.

Нужное место он почуял шкурой, которая давно принадлежала не только ему. И остановился. Шерсть поднялась дыбом, а из горла донесся протяжный скрежещущий звук, заставивший несчастную собачонку забиться поглубже в кресло.

Крыс не хотел идти дальше.

Остатки инстинкта самосохранения подсказывали ему, что стоит бы убраться, пусть в тот же подвал или хотя бы в нору, укрытую за старым шкафом. Но чужая воля подстегнула.

Вперед.

И еще.

Он медленно затрусил вдоль стены, стараясь сродниться с нею. И чем ближе подходил, тем тяжелее получалось двигаться. Но вот он остановился перед дверью. Ощерился, уперся лапами в пол, пытаясь противостоять тому, что заставляло его идти вперед.

И шагнул.

Застыл.

Почти распластался… дверь кабинета открылась, едва не ударив по крысе, но он успел отскочить, а заодно с самоубийственной смелостью нырнуть под ноги человеку, благо, был тот слишком возбужден, чтобы обращать внимание на что-либо, кроме полупрозрачной колбы, в которой переливалось нечто темное.

— Марисса! Марисса… у нас получилось…

В лаборатории остро пахло смертью. И запах этот почти парализовал крысюка, заставил упасть на брюхо и заползти куда-то под шкаф. Он, прижавшись к стене, замер.

— Ты уверен? — этот голос был мягок, а ступала женщина столь легко, что крысюк заворчал.

Люди не должны ходить тихо.

И пахнуть вот так, что… то, что управляло крысюком, отправила волну тепла, успокаивая.

— Почти, — крысюк видел ноги мужчины.

Лакированные ботинки, в которых отражался он сам. Видел и синие туфельки женщины. И саму женщину, чей запах неуловимо изменился.

Если бы крыс был человеком, он бы поддался.

Запаху.

Голосу.

Нежному этому прикосновению.

— Мы проверим, — сказал мужчина, отставив колбу на край стола. Он, может, и не различал запахи, но чувствовал желание, исходившее от Мариссы.

И поддался ему.

Пускай. Хотя… не мешает же им запах смерти? Впрочем, да, люди и запахи…

Крысюк свернулся калачиком и прикрыл глаза. Позже, потом, он выберется из-под шкафа, чтобы пересечь мягкий ковер того темного цвета, что так удачно скрывает пятна. Он вскарабкается на другой шкаф, состоящий из множества ячеек, чтобы, оказавшись на самом верху, добраться до коробки…

…я открыла глаза.

Было… нет, не больно. Мерзковато слегка. Все же Марисса и… образы крыс передавал иные, но демон их вполне неплохо адаптировал.

Марисса, стало быть, и… хотя… чему я удивляюсь? После демона-то и того, что лежала в коробке.

Я зажала рот обеими руками.

А Эль обнял.

Он держал меня крепко, и его тепло успокаивало. Боги… хоть где-то мне повезло. А ему вот, напротив.

— Что там? — он все же спросил. А я ответила:

— Череп. Детский. Возможно, младенческий… так не поймешь. И… и если все вместе, то… получается, — я сглотнула вязкую слюну, окончательно приходя в себя. — Рука и череп… и он тоже принадлежит демону. Он обещал ему воплощение.

Мысли, как ни странно, оставались на удивление ясными.

— И получил… младенца своей крови… существо, принадлежащее обеим мирам… только… тот мой предок… он помешал воплощению. И перерождению.

И наверное, многое ему за то простилось, хотя… не то, как он с Юсей поступил. Или это был уже другой предок? Мать его… одни проблемы от этого родового древа.

— Сейчас демон привязан к нашему миру.

Он не цельный. И ощущение этой нецельности мучительно. Я не способна найти слов, чтобы описать, что он испытывает.

И не хочу.

А хочу я, чтобы все это закончилось.

— Что ж, — Эль понял и так. — Значит, подумаем, как достать череп. Крыс…

— Не унесет, а нескольких заметят. И что покрупнее… и думаю, нам просто повезло, вряд ли он оставляет лабораторию без защиты. Нет, надо обращаться к специалистам…

И проклятье, я даже знала, к кому.