Часть 8. Заключительная

Это неправда, что все темные дела творятся исключительно ночью. Нет, я понимаю, откуда пошла эта байка, все-таки нежить, как ни крути, недолюбливает солнечный свет, в темноте им сподручней. Но то нежить. А вот остальным-то что?

Пробовали когда-нибудь нарисовать хотя бы стандартную пентаграмму при свете свечей? А лучше и без него, ибо свечи имеют дурное обыкновение коптить, ронять капли воска и вообще могут сбить тонкий душевный настрой, без которого, как выяснилось, в сотворении мирового зла никак не обойтись.

В общем, вызывать демона я решила днем.

И на кухне.

Все равно ремонт требовался, да и вообще… пол почти ровный, места, если стол в коридор вынести, хватит. Расположение тоже удачное. Да и малина, подобравшись вплотную, затянула окна колючими побегами, стало быть, при всем желании соседи на огонек не заглянут.

Правда, следовало признать, желания особого они и прежде не проявляли. Теперь и вовсе делали вид, будто меня не существует.

И ладно.

Я почесала кончик носа.

И чихнула.

Настроение было лирическим. Хотелось горячего шоколада, пледик и романтики, а не это вот все… я огляделась.

Ларец.

Свечи черные, с жиром висельника. Почти новые, к слову, ибо некромантом я была так себе, а потому особые средства использовала крайне редко. От хранения слегка поплыли, скривились, но, надеюсь, свойств своих не утратили.

Мел обыкновенный.

Корни мандрагоры сушеные. Листья дурманника. Пара флаконов, содержимое которых заставляло морщиться и вздыхать, ибо оказалось, что мир сотрясать — занятие недешевое. Но вот… сотня золотых? За пару капель девственной крови? Чувствую, сама девственница обошлась бы дороже.

Перо криза.

Кость большезуба, которую предстояло натереть на мелкой терке и смешать с толчеными зубами северного карраса. Вот кто это все придумал? А главное, как дошел? И почему мешать надо исключительно по часовой стрелке? А растирать против?

Демон молчал.

То ли сам не знал, то ли поверить не мог, что я и вправду решилась. Понимаю. Я сама не могла. Вот через не могу и чертила треклятую пентаграмму, что раскинулась от двери до подоконника, мягко намекая, что гостей в ближайшее время принимать не стоит.

Мало ли.

Я с раздражением сунула перо в чернильницу, содержимое которой стоило мне двух дней, нескольких десятков золотых монет и изрядной толики нервов. Никогда-то не отличалась я любовью к работе нудной и требующей сосредоточенности.

— Мы можем и не делать, — заметил Эль, в котором вдруг очнулась вся мудрость эльфийского народа и выразилась в том, что в последние дни муж стал тих и незаметен.

— Договор.

— Можно нанять исполнителя.

— Ага, папочку… о нем, к слову, ничего не слышно?

После той треклятой ночи прошла неделя. И эта была подозрительно тихая неделя. Дождь и тот прекратился, будто не желая участвовать в творимом безумии.

Знаю, в городе говорили о кладбище.

О мертвецах и некромантах, что этих мертвецов пытались упокоить, но не вышло… о гнезде грызлов, которые вдруг очнулись и выбрались на старых складах. И стае мелкой изгрызи, что сцепилась с грызлами, пытаясь защитить колонию.

Повезло.

Городу.

Склады спалили, а пепел заморозили. Так, на всякий случай. Слухи же… слухи пошли самые разные. Аль их собирал, но то ли неумело, то ли волновать меня не хотел, однако были они на редкость скучны, можно сказать, лишены фантазии.

— Болеет, — Эль присел на корточки у двери. Он наблюдал за мной, и я спиной ощущала и его взгляд, и беспокойство, и желание немедля запретить мне творить глупости. И понимание, что ни к чему-то хорошему запрет не приведет, ибо демон здесь, хотя и частично.

А еще договор.

И мое весьма суицидальное стремление его исполнить.

Жидкость стекала с пера ровной нитью, ложилась на дерево и впитывалась в него моментально. Полы менять придется. А лучше сразу дом, хотя… полы дешевле выйдет. Нам к вечеру обещали пыльцу фей доставить, а с ней пяток иных, не менее извращенных — вот какое феи к демонам отношение имеют? — ингредиентов, без которых ритуал, если и пойдет, то вовсе не так, как нам хотелось.

— И чем?

— Согласно официальной версии, его крепко грызлы помяли.

— Ага…

— Но опасности для жизни нет.

— Угу.

Я замкнула линию первого контура и смахнула пот со лба. Оставалось еще три, включая руны, которые следовало выписывать особо аккуратно, ибо договор договором, а возможность подгадить демон не упустит.

Он оскорбился, но как-то… вяло.

Да и вовсе в последнее время демон вел себя не совсем так, как полагалось существу могущественному и при том весьма близкому к обретению свободы.

Заболел, что ли?

И если так, то что делать?

…целителя?

Это он шутить пытается? Если так, то хорошо, значит, живой, а с остальным как-нибудь сладим. Может, он тоже волнуется. Шутка ли, столько лет существовать между мирами, да… это не жалость, нечего оскорбляться. Между жалостью и сочувствием есть разница.

Мне тетушка говорила.

Тетушке я верю.

Второй круг, как ни странно, дался легче первого. То ли рука вспомнила изрядно подзабытый навык, то ли просто приспособилась. В конечном итоге ничего-то сверхсложного в нынешней рунописи не было. Много? Это да. Сложно… мастер Гримм, помнится, весьма любил давать что-то этакое, хитровывернутое, чтобы с двойным подтекстом и особым начертанием надстрочных символов.

Да…

Я выдохнула и, оглядев круг, — мастер Гримм не сказать, что похвалил бы, и отнюдь не из-за полной незаконности его, но в силу некоторой кривоватости и неоднородности толщины линий — почесала кончик носа.

— Не получилось? — встрепенулся Эль.

— Если бы…

Круг, конечно, был далеко не шедевром искусства начертательной магии, но все же грубых ошибок я не видела, а некоторая неравномерность толщины линий была вполне допустима. Руны и вовсе удались.

— Еще нужно. Кое-что…

И желательно, до заката, ибо чем меньше временной разрыв в нанесении пентаграммы, тем лучше. А потому, если не успею, работать придется ночью. Ночью же вершить ужасные деяния, как говорила, не слишком удобно.

И встав на четвереньки, я продолжила неблагодарное свое занятие. Колени заныли, спину заломило, а в голове мелькнула мысль, что нелегко приходится злодеям.

И дорого.

И муторно.

И вообще… руки вон дрожат, пальцы едва ли не судорогой сводит, а может, именно ею. Глаза слезятся. Чернила, обретая силу, меняли цвет, а заодно уже начинали пованивать.

Хорошо так пованивать.

Напоминая, что основной компонент — подхвостовые железы водного урраха, твари медлительной, туповатой, но способной отравить среднего размера озеро. Этими вот самыми выделениями.

Зрелыми.

Судя по тому, что слезы просто-таки катились по щекам, мои железы были очень даже зрелыми.

Но я сумела.

Я дописывала последнюю руну, когда в дверь постучали. Вежливо так. Настолько вежливо, что дверь сразу захотелось запереть еще на один засов, а лучше и подпереть. Вон, хотя бы столом. Он тяжелый, дубовый, аккурат подойдет.

Но я закрыла флакон с остатками чернил.

Поднялась. Мышцы неприятно тянуло, напоминая, что тело человеческое плохо предназначено для стояния в одной позе.

— Открывай, что ли, — сказала я Элю, который дернулся было руку подать, но остановился у внешнего круга. Вот и правильно. Нечего по самодельным пентаграммам, которые, может, не до конца просохли, лазить.

— Уверена?

— Уверена, выбора у нас особого нет, — я добралась-таки до окна, что было непросто. Темные линии на дереве влажно поблескивали, словно намекая, что, стоит коснуться и мигом размажутся, лишая и труды мои, и день нынешний всякого смысла. Ступать приходилось меж линий. А ноги двигались неплохо.

Вонь усиливалась.

И обретала, так сказать, полноту. Кажется, я начинаю понимать, зачем в курительные смеси, которые полагалось возжигать в процессе вызова, добавляли розовое масло, розмарин и три капли настурциевого эльфийского настоя.

Чтоб не задохнуться от этой вони.

Окно открылось, впустив ветер, который вонь слегка разбавил, вернув возможность дышать. Подумалось, что соседям аромат точно не понравится. А потом, если это потом будет, придется менять не только пол, но и стены.

С другой стороны, где еще рисовать?

— Вижу, — мягкий этот голос заставил меня поморщиться. Голова болела. То ли от вони, то ли от напряжения, то ли от всего и сразу. — Я успел вовремя.

— Смотря для чего.

Нынешний гость был не то, чтобы неожиданен. Скорее… мне стало грусто.

Вот просто грустно и все.

Почему бы не появиться кому-нибудь иному? Папочке вот. Не верю я, что он настолько серьезно приболел, чтобы вот просто взять и забыть о моем существовании, равно как о семейном кольце, демоне и коварном плане захвата власти в отдельно взятой провинции.

А тут он.

Хорошо, что один.

— Чтобы помочь, — гость отвесил глубокий поклон, столь изысканный, что аж челюсти от раздражения свело. — Мне подумалось, что вам не обойтись…

В его ладони засиял флакон-капля. Сделанный из мутного стекла, он был невелик и по-своему невзрачен. А вот маншул заворчал. И спину выгнул.

Стихло шубуршание внизу.

И вообще стало так тихо-тихо.

— Пыльцу фей непросто достать, — сказал он, присев. И на бритом черепе его пристроился солнечный зайчик. — Фейки… неразумные создания, но красивые. Они живут в заповедном лесу, куда не ступала нога существа смертного.

— Ага, — я поскребла левую пятку.

И еще подумалось, что носки стоило бы переодеть. Вот как-то не к лицу вступать в битву со злом, когда носки рваные. неуважительно как-то.

— Днем их не найти, а ночью они поднимаются над старыми камнями… не над всеми, — он смотрел на меня, словно зачарованный, а я на него.

Не человек.

Не эльф.

Друг? Отнюдь. Гость в доме прекрасной леди Алауниэль, которого не было бы в ином случае… и мне было обидно, ведь эльфячья бабушка ему поверила. Хотелось бы думать, что он и ее обманул.

Всех обманул.

И нас вот.

— Они выбирают места силы, те, которые еще помнят старый мир и хранят его отпечаток. И в этих местах они пляшут, пляшут, пока не рассыпаются на искры. А их искр появляются новые фейки. Что же остается, оседает на травах пыльцой, — он катал флакон в пальцах, и в туманной белизне его вспыхивали те самые искры.

Феек было жаль.

Хотя… подозреваю, еще одна сказка, рожденная в глухом лесу, в том, куда не ступала нога смертного. По общепринятой версии.

А Эль молчал. И я чувствовала, до чего непросто дается ему это молчание. А потому прохромала через пентаграмму — все же, судя по запаху, чернила в достаточной мере стабилизировались, чтобы больше не опасаться за сохранность ее — и протянула руку.

— Спасибо.

Показалось, не отдаст.

Но нет. Изящные пальцы разжались, и флакон упал мне в ладонь. Какой теплый…

— Здесь остальное, — гость опустил на пол коробку и отступил, взмахнул рукой, показывая, что не намерен мешать. — Теперь вы можете провести ритуал.

— А ты…

— Посмотрю.

— А если мы откажемся? — тихо поинтересовался Эль. И голос его звенел от напряжения. Но гость ответил лишь рассеянной улыбкой, будто спросили его о чем-то совершенно неважном.

А ведь он не похож на злодея.

Никак.

Вот отец мой, он отборная сволочь. У него весь сволочизм, можно сказать, наследный, с кровью предков доставшийся, на породистой роже написан. А этот… дитя света. Кто придумал, что эльфы не способны на дурное? Наверное, тот же человек, который решил, будто темные дела творятся только ночью.

Зря.

Вечер для них тоже подходит.

— Для начала я советовал бы перекусить, — второй пакет лег на пол. — Я взял на себя смелость принести кое-что… леди Эрраниэль беспокоится, что вы совсем перестали показываться дома. И можете похудеть. Как по мне излишняя худоба вреда не принесет, но… она порой упряма.

— Не смей! — Эль сжал кулаки.

Вот только драки мне здесь не хватает. И я взяла мужа под руку. На всякий случай. Если все-таки полезет, удерживать не стану, но хотелось бы понять, какого гхырла здесь вообще творится.

И почему демон затих.

Затаился будто.

Испугался? Не смешно. Демоны не умеют бояться. Они иные. Могущественные. Агрессивные. Некоторые полагают, что не особо умные, но здесь я готова была спорить. Но страх… перед кем? Перед существом смертным, несмотря ни на что.

— Поговорим? — предложила я.

И бритоголовый слегка склонил голову.

Устроились в гостиной. И Эль встал за моей спиной, руки положил на плечи, то ли меня удерживая, то ли себя. А я забралась в кресло с ногами и терла, терла ноющие мышцы. Тело мое никак не желало понимать, что ситуация серьезная и отвлекать от беседы не стоит.

Солнце садилось.

И свет его, проникая сквозь старое стекло, касался гостя. И в этом закатном свете полукровка не выглядел хоть сколько бы зловещим.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Ниар, — он слегка склонил голову. А я попыталась понять, какой крови в нем больше? Обличье явно эльфийское, и рост тоже, вот только при всем том фигура его кажется несколько тяжеловатой. Плечи чересчур широки, шея коротковата. Нос… подбородок. Все то и не то, резче, грубее.

Свет искажает?

— И зачем тебе это?

Он улыбнулся, и камень в зубе сверкнул.

— Может, чтобы, наконец, отплатить за все?

— За что?

Улыбка его стала шире, а клыки больше. У эльфов таких нет. У людей тоже. И… как-то вот не по душе мне воцарившаяся в доме тишина. Не то, чтобы я любила крысиную возню в подполье, но вот привыкла к ней, похоже.

— Полукровок не любят, — тихо сказал Эль.

— Мягко говоря.

— И поэтому ты решил уничтожить мир?

— Миру ничего не сделается. Мир выносил и куда более серьезные потрясения, чем локальный прорыв демона средней руки. К тому же весьма слабого, — Ниар повернулся в сторону кухни, и до меня донеслось эхо… страха?

Все-таки страха?

— Тогда что…

— Моя мать меня ненавидела. Наивная хрупкая девочка, влюбившаяся в неподходящего человека. Ей мнилось, что все будет, как в сказке. Клятвы в вечной любви и верности. Жизнь рука об руку. И Предвечный лес, что благословит этот брак… только лес промолчал. Лес давно стал равнодушен, как и те, кого он породил. Он не пришел на помощь и тогда, когда дочь его легла на алтарь, и когда кровь ее смешалась с кровью демона, чтобы породить существо, которому не место в этом мире.

— Мой отец…

— Стал и моим тоже, — Ниар слегка склонил голову. — Он держал ее в своем доме. Взаперти. Старый дом. Славный дом. Построенный на костях и обманутых надеждах. Она пыталась сбежать. Звала. Умоляла. Тратила силы, которых было и без того немного, чтобы уговорить дом, только он верно служил хозяину. И я должен был служить.

Брат?

Новость нисколько не взволновала. Сестра у меня есть, а теперь и брат вот объявился. Хотя… совсем мы не похожи.

— А еще дитя тянуло силы. Знаешь, это странно, но я помню все, что происходило. Это тоже проклятье, — он стиснул виски. — Не буду лгать, что с момента зачатия, но… стук ее сердца. И тепло ладоней, которыми она укрывала живот. Ей было холодно. Нет, ее не мучили. В комнате всегда горел огонь, ей приносили меха, самые роскошные, самые теплые, но это не спасало. Холод был внутри. Демоническая кровь плохо сочетается с эльфийской. Я должен был появиться на свет там, в той комнате, в доме, который стал бы и моей тюрьмой, но однажды дверь открылась, а за ней был не тот, кого моя мать все еще любила, не умея избавиться от этой любви, но женщина. И эта женщина протянула ей руку, сказала, что надо уходить, что времени немного…

Я не хочу спрашивать, кем была она.

Я знаю.

— Эта женщина вытащила мою мать из того дома. И помогла добраться до леса… я помню ее голос, те слова, которые она говорила, порой злые, обидные, но не потому, что сама она была зла. Она пыталась разжечь хоть какое-то пламя в той, которая сдалась.

— Не вышло? — тихо спросила я.

— Нет, — также тихо ответил Ниар. — Она умерла, так и не переступив границы леса. Роды начались… до срока, как я понимаю. И тогда она желала лишь одного, чтобы я умер вместе с ней. Проклятое дитя, так она меня назвала.

Демоны не плачут.

Демоны не крадут чужие тела.

Демоны, они иные, совершенно иные, чужеродные, противные самой сути мира. И все-таки…

— Та женщина была рядом. Она держала мою мать за руку, уговаривала потерпеть, обещала, что помощь придет, что все образуется, что его накажут… непременно накажут…

— Не вышло?

— Нет, — Ниар покачал головой. — Она показалась мне огромной. Тогда я, как ни странно, осознавал, насколько слаб и зависим. Ей бы убить меня. Это ведь просто. Стоило бы зажать рот и нос. Или утопить. Или… способов множество.

Но она не смогла, ведь дитя, верно, вовсе не выглядело отродьем тьмы. Младенцы, конечно, пугают, но не настолько, чтобы от них избавляться.

— Моя мать, единственная, кто мог бы свидетельствовать против этого ублюдка, умерла. Я… кто бы принял свидетельство младенца. А он заявил, будто не было насилия, будто была любовь… и потребовал вернуть сына. Память о возлюбленной… и тогда та женщина солгала, что ребенок тоже умер.

— А ты…

— Она отдала меня бабушке. Не твоей. Твоя чудо, и если бы я мог любить, я бы искренне ее любил, — Ниар провел по лицу кончиками пальцев. — Меня увезли. Обо мне заботились, ибо благородное семейство не может позволить себе подлости пусть и в отношении того, кто самим фактом своего существования оскорбляет это семейство. Каждое мгновенье своей жизни я ощущал, насколько лишний там… было время, когда я старался, скажем так, соответствовать. Не получалось. И теперь я понимаю, что не получилось бы, что бы я ни делал.

И демоны бывают молодыми.

Глупыми.

Они совершают ошибки. Например, верят людям.

— Мне исполнилось пятнадцать, когда мне позволили жить одному. Как позволили… мне купили дом и определили содержание, достаточное, чтобы я не испытывал нужды. Мне сказали, что от меня ждут лишь поведения, которое не оскорбило бы память о моей матери. Мне многое о ней рассказывали, но и помнил я не меньше, — его палец уперся в висок. — Память — еще то проклятье. От нее не избавиться, не отвернуться. Она есть и с тобой, каждую минуту, каждый вдох… они говорили о любви, а я помнил лишь ее ненависть и то острое желание, чтобы я сдох, чтобы дал ей свободу.

— Мне… жаль. Наверное.

Я плохо умею сочувствовать, а еще хуже — выражать сочувствие. И руки Эля на моих плечах ощущаются тяжестью мира, того, чужого, который, верно, не примет нас, как не примет и наших детей. Те ведь тоже будут далеко не чистой крови.

И дети их детей.

Ниар кивнул.

— Он нашел меня. Я думаю, он не поверил той женщине… я знаю, что он наказал ее.

— Как?

— Она ведь умерла. И никто точно не знает, как, — его взгляд был прямым. — Ты ведь даже не пыталась выяснить.

Я пожала плечами.

Все некроманты рано или поздно умирают. Профессия такая, к долгой жизни не располагающая. Может, оттого и не стремилась я достичь в ней хоть каких-то высот? Жизнь я люблю. И жить хочу. Но как оно повернется…

— Она стала одной из первых, на ком он испытал свое зелье. Точнее, не совсем и свое… это был старый проект, начатый далеким его предком, который, собственно, и начал все это, — Ниар откинулся в кресле. — Я не знаю, сколько правды в том, что мне рассказали, но… когда-то давно молодой и самоуверенный некромант, полагавший себя центром вселенной, случайно узнал, что его наставник готовится к вечной жизни. А для того, чтобы процесс прошел, скажем так, наименее безболезненно, он заключит сделку с демоном. И частью ее станет тот самый молодой некромант. Он ведь силен и самоуверен, и распущен, ибо сила и самоуверенность во многом тому способствуют… как понимаешь, желания ложиться на алтарь у него не возникло. А вот наставника своего он сумел отправить, как и ту, которая во чреве своем носила дитя… это дитя и должно было вместить суть старого некроманта. Когда подрастет. Кровь демона позволила бы ему преодолеть такое раздражающее стремительное старение плоти…

— Он убил дитя?

Я повернулась к кухне, где остались череп и рука.

— В тот миг, когда демон почти воплотился, меняя сосуд должным образом. Однако… он сам испробовал крови, изменив и свое тело.

— Значит, мой отец…

— Кровь демонов не размывается и не слабеет.

А вот теперь меня замутило.

— Неужели ты полагаешь, что кто-то из магов еще способен слышать демона? И не просто слышать, но беседовать с ним? И не сойти с ума?

— Но ведь…

…имелись прецеденты. И договора, и сделки, и… и многое иное.

— Долгие часы медитаций, настои, способные укрепить разум и тело. Посредники. Амулеты. И все, чтобы человеческий разум выдержал.

Посредников не было.

Амулеты какие-то имелись, но, подозреваю, вовсе не те. Я вздохнула.

— И теперь я сойду с ума и стану одержима жаждой крови?

— А ты одержима? — поинтересовался Ниар. И сам ответил. — Та кровь — это просто кровь. Она многое дает. Долгую жизнь… ты бы удивилась, узнав, сколько лет твоему отцу. Время от времени он меняет имена и облик, чтобы не будить подозрения. А далекий его предок был вовсе не так уж далек.

Ниар вытянул руки.

Обыкновенные.

Хрупкие запястья, узкие ладони, длинные пальцы. Он ведь художник? Или нет? Или это тоже ложь, одна из многих, в которую я угодила.

— Помимо всего прочего, твой отец обладал способностью подчинять нежить. Не всю и не сказать, чтобы надолго. И отнюдь не так, что становилась она послушна… нельзя заставить грызла танцевать, но можно удержать от нападения.

…и получить славу отличного специалиста.

Некроманта, равного которому нет… рискового и успешного, достойного занять пост главы гильдии. Особенно с теми связями, что неизбежно появились бы за долгие годы его жизни.

— Но ему было мало, так?

Я знала, что произошло.

Побег.

Даже в темные времена, когда магам было позволено больше, чем ныне, демонов не любили, как и тех, кто рискнул открыть им врата в мир нынешний. А потому для мага, едва не ставшего жертвой, но все же запятнавшего себя касанием той, иной крови, разумно было бы убраться подальше.

Тихий городок на границе Империи.

Провинциальная жизнь.

Игра в любовь и Юся, которой не повезло, как не повезло той несчастной эльфийке. Обряд. И запечатанный перстень с проклятой шкатулкой вкупе.

Попытки добраться.

Попытки добиться большего, чем удавалось наставнику… власть над нежитью и идея, что власть эта может стать абсолютной. И кто тогда рискнет связаться с человеком, что способен подчинить себе любую из проклятых тварей, не говоря уже о том, чтобы превратить живого в эту вот проклятую…

Я закрыла глаза.

И открыла.

— У них не получалось, верно?

— Они пытались выделить преобразующее вещество из крови, но да, ее было слишком мало.

— И тогда… я, да? Или нет, я появилась раньше… моя мать… тоже часть эксперимента? То есть… — я замотала головой. — Подожди, но есть ведь Грета… и тогда он убил ее не сразу.

Легкий наклон головы стал ответом.

— Демоны воспринимают время иначе, хотя и отличаются некоторой нетерпеливостью. А люди и вовсе умеют ждать… и знают, что есть месть. У него получилось убедить твою мать в собственной невиновности. В том, что он лишь пытался уберечь возлюбленную от глупостей, беременные ведь ведут себя странно, а она была слаба… он внушил чувство вины.

— Откуда ты знаешь?

— Как оказалось, во мне кровь демона проявилась чуть иначе. Не знаю, оттого ли, что матушка была из Пресветлого народа или просто так совпало, но я слышал его, как слышу демона или тебя. Ты мне нравишься. И я не стану тебя убивать, если это волнует… и не только тебя. Я благодарен леди… и я оставил ей картину. Она поймет. Она… если бы я не был демоном, — он сгорбился, и плечи вздулись, будто готовые выпустить крылья. — Что до твоей матери, он играл ею. А наигравшись, бросил… и сделал так, что она сломалась. Внутри. Люди хрупкие. А он умел делать больно.

— Я…

— Ты тоже стала частью игры. Нужно. Но не настолько, чтобы держать рядом. А может, причиной клятва, которую он когда-то дал? Клятвы людей убеждают… и накладывают ограничения.

Что ж, хотя бы на это у матушки хватило ума.

И сил.

И… и не знаю, как я бы повела себя на ее месте.

— Когда ему надоело смотреть, он убил ее… он знал, что зелье не готово, что преображение пойдет… неверно, но все одно провел эксперимент. Он был рядом с ней все время. И не просто был. Он рассказывал ей о своем прадеде. И о его удаче, как он полагал… о собственных планах, которым для воплощения не хватало малости. У него был череп того несчастного младенца, но сила его почти иссякла, тогда как рука оставалась недоступна. Он рассказал, кто должен будет забрать эту руку… ему нравилось мучить. Всех. Я ведь помню, что он говорил моей матери. Как разжигал ее ненависть ко мне… и что потом говорил уже мне, не зная про мою эту память.

Ошибся.

Все ошибаются.

Великие некроманты тоже.

— Глен? Его ты зачем убил?

— Ничтожество, — раскаиваться Ниар определенно не собирался. — Жалкий человечишко. Трусливый. Готовый приспосабливаться, и не важно, к чему… ему было велено сбежать, он и сбежал. Его отправили присмотреть за тобой, ибо ты вдруг изменилась.

— Я?

— Ты, — эта улыбка была безумно ласковой. — Ты связалась с тем, кого твой отец полагал до крайности неподходящей компанией. И вдруг перестала быть жалкой, ничтожной, годной лишь для того, чтобы зачаровывать крестьянские амбары от мелкой нежити.

Жалкой?

Я никогда… и ничтожной тоже. У меня была просто обыкновенная жизнь. Не слишком любимая работа, так ведь полно людей, которые обыкновенно живут и мирятся с нелюбимой работой. Почему сразу… или… прав он.

Во многом.

— Эта тварь должна была убрать помеху, — Ниар кивнул на Эля. — Там, на празднике… и супруга передала ему яд. Хороший яд. Такой, с которым не справится, даже если ты благословен существом иным… и обвинили бы тебя.

Обвинили бы.

Верю.

Особенно, если бы нашлись доказательства, а они, чую, нашлись бы…

— Наш отец не выдал бы тебя эльфам, но…

…и среди людей я не прожила бы долго.

Как бы я поступила?

Что бы испытала?

И… и что бы я ни испытала, он сумел бы обратить это себе на пользу. Дышать стало сложнее, и Эль, чувствуя это, осторожно погладил меня по плечу.

Утешал.

— Он предложил бы тебе откупиться. Или стать частью плана, раз уж у тебя получилось выжить при встрече с Хранителем… и ты бы согласилась.

Думаю, что да.

Если бы Эля не стало, я бы… я, наверное, на многое согласилась. От боли. Из мести. И просто из нежелания жить дальше без него. Раньше я не понимала, как возможно такое, глупостью казалось. Как же… я ведь сама по себе.

Всегда.

И вот больше не сама, и это больно, страшно, особенно от понимания собственной уязвимости, и все одно иного не хочу.

Я… я больше и вправду не сама.

Ниар улыбнулся, будто… понял?

— Спасибо, — только и сказала я.

Я ведь полагала Глена засранцем, но безобидным и даже полезным.

— А те… из подвала?

— Их отправили, чтобы понять, на что ты способна, — Ниар посмотрел в окно. Солнце уже коснулось крыш и даже провалилось сквозь них. Где-то там, за городской чертой, оно медленно тонет в вязких водах реки, в которой слишком много мусора, чтобы осталось место чему-то. — И чтобы убедиться, что… ты действительно ее получила.

— Руку… демона?

— Да.

— А если бы…

— Он ведь тоже связан. Он пусть и не слышал, этот демон научился благоразумию за прошедшие годы, но эхо донеслось… в том числе эхо преобразований.

И отец понял, что я знаю… в общем, много знаю, много умею, но гордиться этим не выйдет.

— Мне понравилось, что вы сделали с кладбищем, — он не издевался, Ниар, который был врагом. Или не был? Он не лгал, сказав, что не станет убивать нас, но для чего он пришел. — Я слышал… эхо. И это было прекрасно. Я говорил… и я понял, что должен сделать.

— Что?

— Говорю же, помочь.

— Что с отцом. Он…

— Не всегда преобразование идет гладко. Он все-таки добыл нужную ему кровь.

— Как?

Ниар молча закатал рукав. По бледной коже его змеились шрамы. То есть, в первое мгновенье я решила, что это шрамы, но… они шевелились, будто живые.

Они и были живыми.

— Это же…

— Управлять тхарком у него, мягко говоря, не совсем, чтобы получается, — Ниар повернул руку, и шрамы поспешно поползли к локтю, свиваясь причудливыми узорами. — Я оказался сильнее, но все же не настолько, чтобы избавиться от него.

Тхарк.

Тварь, родом из Смутного времени, которую многие полагали вовсе вымыслом. Страх рождает чудовищ, так, помнится, писал благородный Аквилион Игнасийский в том самом «Бестиарии тварей несуществующих».

Шрамы замерли.

И ушли в тело. Кожа разгладилась, будто ничего-то и не было, а Ниар запрокинул голову. Он прикрыл глаза, и показалось, что того и гляди уснет. Устал ведь. Случается.

Только черты лица слегка заострились.

И дыхание его вовсе не было ровным.

Сколько он носит тварь в себе?

Тхарк.

Тень от тени. Тьма от тьмы. Обитатель заброшенных городов и древних могильников, которые поставлен охранять. Почти разумный, живущий вечно, если верить свидетельствам тех, кого Аквилион Игнасийский не стеснялся высмеивать, говоря, что среди всех, с кем беседовал он, ни один-то человек не видел тхарка собственными глазами, но почти все знали кого-то, кто точно был знаком с тем, кого тварь сожрала.

…и выбрать след раба молодого и крепкого здоровьем, такого, чтоб не было в нем ущерба телесного, и связав его поместить в могилу, заботясь о том, чтобы был он жив и живым оставался все время, пока длится ритуал…

Что бы он сказал, давно ушедший мудрец?

Поверил бы?

Или…

— Бабушка…

— Не знает. И я был бы весьма благодарен вам, если бы она и далее осталась в неведении, — Ниар с трудом вернулся. — Он силен… а я был глуп. Мне казалось, что зная этого человека лучше, чем знает кто бы то ни было, я сумею одержать победу. Я позволил ему думать, что верю. Каждому его слову. И той любви, которой он меня окружил. Правда, не прилюдно, ибо положение не позволяло… как же, он ведь глава гильдии, а старый скандал может пошатнуть его положение, что особо опасно теперь, когда план его вышел на завершающую стадию. Еще немного, и глупая дочь добудет руку демона.

Глупая.

Полная дура, если сижу здесь и с трудом сдерживаюсь от слег.

…вызволив из могилы, раба следует хорошо кормить сырым мясом и поить кровью, а заодно каждый вечер на протяжении роста луны проводить обряд, который позволит внушить твари, кто есть хозяин.

Он ведь ненормальный, если решился…

…тхарки растут медленно, пожирая человеческое тело, заменяя живую плоть мертвой, которая не боится ни огня, ни воды, ни железа, ни яда.

— И он поверил, что ты…

— Как видишь, нет, — Ниар поднял руку и уставился на собственную ладонь. — Однажды я очнулся в могиле. В очень тесной и узкой могиле. Я не мог пошевелиться. Я не мог ничего. Я… звал… также, как звала моя мать, но Предвечный лес не ответил. Также, как не ответил ей. А он… я не знаю, что за обряды проводились над могилой, но мне становилось плохо. Или хорошо. Так хорошо, что я захлебывался смехом. Знал, что умираю, только это ничего не значило. Мне было так… не могу подобрать слов. Иногда, когда становится совсем тошно, он меня жалеет.

— Тхарк?

…что еще я о них знаю?

Ничего, пожалуй.

Тхарки огромны и ужасны.

Или не отличимы от людей с виду, но при том способны голыми руками разорвать любую тварь. Бессмертны. Они впадают в подобие сна…

…никогда не спят.

Питаются силой.

…сырой плотью.

Охраняют гробницы великих, для чего, собственно, и создавались, ибо нет охранников лучше.

…над ними не властно время, и лишь кровь сотворившего может остановить тхарка.

— Может, это кровь демона виновата, но я их понимаю. Ему жаль. Он тоже предпочел бы другое тело, но… суть тхарка усилила темную составляющую.

И в руке демона отпала надобность. У отца получилось сотворить необходимое ему зелье.

— Те… в доме его… кровь… и остальное? Он решился на ритуал? Сперва проверил его на Мариссе…

Жаль Мариссы не было.

Но вот отец…

— Поэтому и тихо, верно? Преображение требует времени. И то, что в доме… все те люди… я думала, что их убила Марисса, но это отец? Ему понадобятся еще жертвы… а потом? Что будет потом? Он призовет свою нежить и выпустит ее на улицы города? И окажется, что некроманты не способны справиться? А он предложит способ… свой… иной… зелье, которое избавляет тело от слабостей, свойственных ему, дает силу, бессмертие и… и возможность подчинить нежить. Кто откажется?

— Думаю, что многие, — тихо заметил Эль. — Наш народ…

— Уйдет. Твоя матушка уже оставила дом, и я был бы рад, если бы моя леди последовала бы за ней. Я, конечно, не позволю ее тронуть.

Нервно дернулась голова.

— Но остальные не будут вмешиваться. Даже те, кто знает правду…

— А есть…

— Ты слишком наивен для своих лет, Страж. Дети Предвечного леса давно наблюдают за людьми. И поверь, все, что происходит здесь — лишь повод… удобный повод начать войну.

И никто из высших рас не скажет, что повод вымышленный.

Игры с демонами опасны для мира. А люди… люди беспечны, жадны, многочисленны. Я не думаю, что только эльфы пришли к подобным выводам.

— Но хорошо то, что моей крови все же недостаточно… ему нужен демон.

И значит, мой отец, вернее то, что из него получилось, придет за своим демоном. А я… я не справлюсь! Я не настолько хороша, чтобы вступить в схватку с личем. И не настолько наивна, чтобы надеяться, что мне позволено будет убежать.

Что ж…

Некромант — опасная профессия… и хорошо, что Грета артефактор.

— Я думаю, — Наир смотрел на солнце, которое почти скрылось уже. — Стоит переодеться… у тебя, помнится, было удивительно красивое платье…

Творить темные дела ночью неудобно?

Это смотря кому.

Я знала, что он придет. И не только я. Знала и ждала. Я расставила свечи.

И смешала травы.

Перебрала вручную угли для жаровни, хотя в этом-то нужды не было, но действие, пусть и бессмысленное, успокаивало.

…и он пришел.

На сей раз обошлось без стука. Просто скрипнула, приотворяясь, дверь, запертая, к слову, на засов, а я подумала, что все-таки стоило ее подпереть. Нет, я не надеялась, что стол задержит отца, но хоть какое-то препятствие, а то заходи, бери, что хочешь… или вот веди себя по-хозяйски.

— Здравствуй, что ли, — сказала я, вытирая измазанные угольной пылью ладони о платье, которое, впрочем, не стало ни менее белоснежным, ни более уместным.

— Здравствуй.

А он говорил чисто. Разве что чересчур аккуратно, четко проговаривая каждый звук, и эта вот излишняя аккуратность царапала слух.

И внешне…

По Мариссе было заметно, что она не человек. И по тому, по которому скучали крысы, тоже. А отец… он остался собой? Или… нет, конечно. Это как игра в прятки, найди тень, сокрытую в тенях. Или тварь, что подобрала человеческое тело.

Не потому ли он так тянул время? Приспосабливался. Учился двигаться. Говорить. Одеваться.

— Узел крупноват, — не удержалась я, указав на шейный платок. — И пуговицы не все застегнул.

— Мелочь, — он оскалился, и зубы его были плоски и ровны, как у человека, но меня все равно передернуло. — Привыкну.

И я не усомнилась, что и вправду привыкнет.

Он стоял и смотрел.

Примерялся.

И я понимала, что если у него возникнет желание свернуть мне шею, он его воплотит. А я… я ничего не смогу сделать. Разве что умереть красиво и в бою. Но проблема в том, что умирать я не собиралась. И потому просто повернулась спиной.

Это стоило немалых сил.

И нервов.

Но… один шаг. И еще один. Кухня. Пентаграмма кажется вплавленной в доски пола. Свечи стоят. Угли в жаровне дымятся. Рядом в чаше тускло переливается то, что благородные ученые скромно именовали «запретной субстанцией», не догадываясь верно, что есть куда более запретные.

— Не самая аккуратная работа, — он прошел за мной, чтобы остановиться за моим плечом. Близко. Настолько близко, что теперь я ощущала едкий запах мертвечины.

Надо же.

А он знает. И пытается скрыть его за маслами, которых вылил на себя куда больше, чем следовало бы. Вот только эффект получился обратным. Будто средь розовых кустов труп разлагается.

— Не самый лучший некромант, — отозвалась я, взяв в руки чашу. — Череп сам на место поставишь или мне?

— Я могу тебя убить.

— Можешь. Наверное. Или нет? Если бы мог, ты бы это сделал. Значит, есть что-то, о чем я не знаю. Что-то, что мешает действовать напрямую… причинять вред.

Моя мама оказалась наивной и доверчивой, впрочем, не только она. Но ведь не была же она полной дурой? И тварь растянула губы в улыбке.

— Сообразительная.

Какая уж есть.

С другой стороны, тот факт, что он не способен свернуть мне шею, из опасения, что клятва может и в не-жизни сработать, ничего не значит. Всегда найдется кто-то, готовый помочь ближнему своему в нелегком этом деле.

Были бы деньги.

Деньги у папочки были.

Я оскалилась, надеясь, что выгляжу в достаточной мере дружелюбно, и сказала:

— Давай договариваться, что ли?

Он наклонил голову, чуть больше, чем наклонил бы человек, и шея его потянулась и так, что меня передернула.

— Во-первых, убить меня ты не можешь. Во-вторых, ты не в том состоянии, чтобы провести ритуал. Тебе понадобится некромант. Конечно, под твоей рукой их изрядно, но мы оба понимаем, что одно дело — пакостить по-тихому, и совсем другое брать на себя кровь. В-третьих… хотя, и этого достаточно.

Откуда во мне этакая смелость?

Почти лихость, медленно, но верно переходящая в дурь?

— Я проведу ритуал.

Демон где-то там, за краем мира завозился, и в эмоциях его мне почудилось недоверие.

— А там… там посмотрим, чья некромантия угодна миру.

Губы того, что притворялось моим отцом — вот знала я, что не нужно искать родственников — растянулись в подобии улыбки.

— Что ж, — голос его звучал почти привычно, — действуй… и быть может, я позволю тебе остаться в живых.

Ага.

Еще немного и поверю.

А ведь мама говорила, что не стоит верить незнакомым личам.

Каждый некромант знает, что бояться надо не той тьмы, которая снаружи, но той, что внутри. Снаружи… подумаешь, ночь. И вовсе она не кромешная. Луна вот прячется меж облаков, поблескивают звездочки далекими искрами. Тени приползли к порогу, ибо подмораживает, им тоже холодно. Где-то далеко и заунывно жалуется на жизнь волколак.

Или обычный волк?

Кто их знает, главное, что жалуется душевно, с переливами.

Песнь его пробивается сквозь окно, сквозь колючие плети малины, которая притворяется неживой, сквозь стекло, затянутое изморозью. И бьет, режет по нервам, заставляя сильнее сосредоточиться на том, что я делаю.

А что я делаю?

Пентаграмма готова.

Череп лежит.

И рука демона, выбравшись из шкатулки, едва-едва шевелит пальцами. И чувствую, что сил у него не осталось, что там, за краем мира, тоже бывает несладко.

Погоди.

Скоро уже.

Одна за другой загораются свечи. И тьмы становится больше. Такие уж свечи, что пламя их лишь сгущает ее. Тени жмутся к углам, дрожат, а лицо того, кто продолжал притворяться человеком, вытягивается. И черты плывут.

И я понимаю, что для него плоть подобна глине. Хочет, это вылепит, хочет, что другое. И тьма внутри оживает, нашептывает, что у него вполне получится.

Что он силен. Сильнее демона, из которого выпили почти все силы. И точно сильнее меня. Я ведь никогда-то талантом не блистала, скорее наоборот… так на что рассчитываю?

Не лучше ли и вправду заключить сделку?

Ему нужен некромант. Сейчас. И в будущем понадобится. Так почему бы и нет? Что мне до людей? Никогда-то они не отличались благодарностью. Вспомнить хотя бы, сколько раз меня обманывали, обещая одно, а после отказываясь платить? Скрываясь за отговорками, юля, давя на жалость… соседи? Не лучше. Если меня вдруг казнят, они в первых рядах станут, чтобы точно ничего не пропустить.

Остальные…

Плевать.

А не люди?

Эльфы? Матушка Эля только обрадуется. Скажет, что всегда знала, какая я дрянь. А Эль… он разочаруется. Но ведь рано или поздно, он все равно разочаруется. Поймет, что я далеко не так совершенна, как любая из его народа. И наш брак станет в тягость.

Наши дети…

…если они будут еще.

Тьма знает, о чем говорить, и чтобы не слушать ее, приходится прикладывать немало усилий. Я справляюсь. Пока справляюсь.

Пламя со свечей переползает на пол. Оно разрастается само, создавая новый удивительной красоты узор. И я завороженно наблюдаю. Просто наблюдаю.

— Жаровня, — резкий окрик приводит в чувство.

И угли загораются, повинуясь моему слову. Я сыплю травы, и кухню затягивает удушливым дымом, в котором тени окончательно обретают плоть.

Они шепчут.

Стенают.

Плачут.

Кажется, я вижу тетушку, укоризненно качающую головой. Она знала, что некромантия до добра не доведет. Девочки не должны заниматься некромантией. Их предназначение — выйти замуж.

Замуж я вышла, тетя. И вполне удачно.

Даже счастливо.

Пока.

Тьма смеется. А я учусь дышать. Дальше… просто… вдох и слова древнего мертвого языка, которые приходится выталкивать из горла. Я тренировалась, я прочла заклятье раз десять, если не больше, зная, чем обернется любая, самая малая запинка. И получается.

Дым приседает. Он ползет, крадется по полу, и кажется, что пола больше нет, есть лишь рукотворный туман, из которого поднимается пламя.

И кто-то сзади говорит:

— Ты не так и бездарна, как мне говорили.

Почти комплимент. И тьма во мне оживает. Теперь она говорит, что Мариссы больше нет, что никого-то больше нет, я — последняя из великого рода, и если постараться…

Не хочу стараться.

И выплюнув последние слова, вспарываю руку клинком, выпуская кровь. Она, живая и красная, залог серьезности моих намерений. И тот след, который не стереть.

Она льется.

Сыплется гранатовым зерном в жадный туман. И демон выдыхает. Надо же, оказывается, и демоны умеют дышать. А туман становится плотнее. Я перехватываю запястье платком. И жду.

Чего?

Не знаю сама.

— Жертва, — шепчет на ухо отец. — Нужна жертва… или ты и вправду надеялась, что будет просто?

Не надеялась.

Я знала, что не будет.

— У меня нет жертвы, — спокойно отвечаю, спиной чувствуя внимательный взгляд. Он думает.

Решает.

Он не способен убить меня, ибо тогда заклятье будет разрушено и все придется начинать сначала. А вызов демона — это не только сложно, но медленно и довольно дорого. Тварь же не хочет ждать.

Он не станет трогать Ниара, да и не годен тот, уже почти переставший быть человеком, на роль жертвы. И выбора не остается.

Мы это знали.

И я стискиваю зубы, когда на туман ступает Эль.

— Все будет хорошо, — говорит он и улыбается так ободряюще, что тьма замолкает.

— Надо же… — тварь тоже удивлена, хотя ее удивление — слабое эхо истинных эмоций. — И на что ты надеешься?

На то, что мир все-таки не сойдет с ума.

И люди останутся людьми.

Туман хватается за ноги Эля, и маншур рычит. Глаза его вспыхивают зеленью. Он мечется, завывая, но не смея переступить огненную границу, и в конце концов, садится, чтобы отозваться протяжным, вовсе не кошачьим воем.

Мне жаль.

Мне действительно жаль. И наверное, можно было как-то иначе… мы ведь думали. Все думали, что можно как-то иначе… только ничего не придумали.

— Продолжай, — пальцы твари касаются шеи. Они холодные и ощущаются склизкими, хотя этого быть не должно. Главное, прикосновение это вызывает приступ дурноты, но я справляюсь.

Вторая часть заклятья проще первой.

Короче.

Но я все равно сражаюсь со словами. С каждым. Я знала, что произойдет, когда будет произнесено последнее.

Невидимая рука сдавила горло.

А за спиной ожила тьма. Теперь она смеялась, говорила, что я проиграю, что мы все проиграем, что… неужели мы и вправду надеемся?

Демон и тот молчит.

Запинка.

И хрупкое заклинание едва не рушится, но у меня выходит удержать его на краю. Я делаю вдох. А тварь пересекает границу. Она смотрит на Эля. А тот просто стоит. И маншул рыдает. Он нежить, он не способен плакать, в отличие от меня. Но его вой сопровождает слезы, которые текут по моим щекам.

Вдох.

И темный клинок, острие которого упирается в шею.

— Я сам, — говорит тот, кто смотрит на моего отца. — Я сам…

Он очень острый, этот клинок, сделанный из черного камня, украшенный рунами, прикормленный кровью. Он помнит много рук и множество заклятий.

Он знает, что будет.

Как знаю я.

Одно движение, всего одно движение… маншул замолкает. А огонь вспыхивает ярче. Кровь черная настолько, что кажется ненастоящей.

— Ты… — тварь понимает…

Она умная, эта тварь.

И быстрая.

Но не настолько. Последнее слово падает, замыкая обряд. И пламя взлетает до самого до потолка. Оно гудит. И в гудении его мне слышится смех, от которого подламываются колени. Я падаю, зажимая уши руками, и чувствую, как по шее ползет кровь.

Она холодная.

И мне холодно.

И маншул жмется ко мне, сотрясаясь всем телом. А на плечи ложатся теплые ладони, говоря:

— Не смотри. Не надо.

Он прав, мой муж, к которому вернулось его собственное обличье, не стоит смотреть на демонов. Но и не смотреть не выходит. Он огромен.

Ужасен настолько, насколько может быть ужасно порождение иного мира. И ткань нашего трещит, не способная выдержать этого присутствия.

Я знаю, что вспыхивает, осыпаясь пеплом, череп. А следом стремительно истлевает рука. Превращаются в прах крысы, собравшиеся в подвале.

И не только они.

Сила демона не удерживается в очерченных кругах, она выплескивается на город, пробегает по нему и возвращается, словно морской прибой, захватив при том оставленные оторванные частицы.

И то, чему не сужедно было жить изначально, становится мертво.

…грызлы.

И варххи, что скрывались в подземелье. Крупный улей жужелов, почти пробившийся наружу. Пара упырей. Несчастный воколак, наконец, заткнувшийся. Нежитники. И смертоносица, что уже не первый год таилась в подвале старого трактира.

Она не пила по-многу, беря по капле жизни у каждого постояльца, награждая их кошмарами и слабостью, но…

Сила добралась и до границы кладбища. Показалось, сейчас сметет, но нет, за оградой возникла сплетенная из тумана фигура, до боли знакомая фигура, и протянула демону цветок.

Губы Юси шелохнулись.

— Уходи, — сказала она, и лепестки вечно живых лилий утонули в тумане. А цветы истаяли.

— Уходи, — повторили мертвые, вставая за спиной той, что хранила покой их. И вместе их оказалось куда больше, чем виделось демону.

Он не испугался.

Нет.

Демоны не ведают страха. Но им знакомо уважение. И он, огромный, семирогий, склонился перед той, кто тоже пока еще не была богом…

…зазвенела малина, зашелестел эльфийский сиротка.

А демон обернулся.

Теперь он смотрел на нас. И я понимала, что сделка наша ничего-то для него нынешнего не значила. Он вновь был целым и…

…шелест листвы сделался громче.

И в нем утонул крик твари, которая жила… так долго жила… в бессмертии плоти есть свои недостатки, оказывается.

Я сглотнула.

И отшатнулась бы, если бы не Эль, что стоял за спиной.

— Моя, — сказал демон и протянул руку.

— Нет.

— Моя кровь, — уточнил он.

— Моя жена.

— Убью.

— Пускай, — Эль задвинул меня за спину. — Был договор. Ты получил свое. Ты получил больше, чем хотел. А теперь уходи.

Кровь догорала.

И мир готов был восстановить границу. Демон не мог не чувствовать, сколь неустойчив он стал. А потому просто протянул руку ко мне. И я поняла, что все-таки умру… жаль… я и вправду надеялась, что ему хватит.

— Уходи, — повторил Эль.

И заурчал маншул, поднимаясь с пола. Он отряхнулся, пытаясь избавиться от искр огня, что поползли по шкуре его.

— Уходи, — тихо произнесла я, добавив: — Пожалуйста…

И звон за окном стал невыносим. Одно дерево, пусть десять раз эльфийское, не может так звенеть, будто… будто не одно, а роща…

И я, заглянув в огненные очи, увидела их.

Огромные дерева с корой серебряной, будто из застывшего металла, поднимались до самых до небес, возможно, что и держали эти самые небеса на кронах своих. Они сплетались воедино, они и были единым, чем-то невыразимо далеким от понимания.

Опасным.

И демон отступил.

— Дар, — сказал он. — Кровь за кровь.

— Благодарю, — я стянула с пальца кольцо и подала. — Возьми. Здесь тоже твоя…

Металл вспыхнул на ладони, и я стиснула зубы, чтобы не закричать от боли. А демон засмеялся, и смех его, сплетаясь со звоном медной листвы, заставил нас рухнуть на колени.

А потом…

Потом все просто прекратилось.

Остался дым. Едкий и удушливый. И я закашлялась, кашляла долго, до рвоты, дрожа и не имея сил подняться. А рядом точно также кашлял Эль. И кажется, приходилось ему еще хуже, чем мне.

Он же все-таки эльф.

Утонченный.

А тут… воняет, как… крепко воняет… и когда я встала на четвереньки и поползла к двери, он встрепенулся. И пополз следом за мной. И оказалось, что дверь эта не так близка, и что снаружи пахнет зимой. Снег и тот пошел. Белый, легкий.

Крупные хлопья кружили, медленно опускаясь на темную траву, на камень, на обожженную мою руку. Я пошевелила пальцами. Надо же, а не болит… вот должна, потому как на ладони остался отпечаток то ли кольца, то ли демонического ока, но не болит же.

Я села на ступеньки.

— Замерзнешь, — проворчал Эль.

— А жить хорошо… знаешь? — я положила голову на плечо мужа. — Я ведь не думала… всерьез, что мы живы останемся…

Платья жаль… то есть, жаль Ниара, но и платья тоже… вряд ли оно переживет ритуал и демоническое пламя, но без него ничего не вышло бы.

— Я ведь не плачу, да?

— Не плачешь, — подтвердил Эль, смахнув талый снег с моих щек. Именно снег. А что глаза щиплет, так от дыма. Все знают, что дым глазам не слишком полезен.

— Совсем… нечего… мы живы… Ниар все равно был обречен… и мы бы ничем не помогли, да?

— Да.

— И я оправдываюсь?

— Да.

— Я совершила ритуал, в котором… убила…

— Он сам себя убил.

Добровольная жертва.

О таком только в книгах и пишут, и хорошо, потому что… это страшно. На самом деле страшно. Быть может, потому жертва и получает право сама вершить обряд.

Да, Наир открыл врата.

Да, он впустил демона.

Да, он… он отдал демону то, что принадлежало тому по праву. И всей силы отца не хватило, чтобы вмешаться.

Я помню улыбку Наира, эльфа, который уже и живым-то был не в полной мере, но душу-то сохранил. И отдал взамен на… месть?

Покой?

Право мира жить прежней жизнью, в которой люди глупы, а эльфы бессмертны и показательно-великодушны? Где нежить больше не подчиняется человеческому слову, боги спят, мертвые покоятся с миром.

Я закрываю глаза и вижу нож в руках. И острие клинка, которое уперлось в шею, под подбородком, там, где заканчивался воротник платья… уже не платья, а… нового тела?

Облика?

Не знаю и знать не хочу. Закрываю глаза и просто сижу, ловлю ладонью первые снежинки… жду… наверное, рассвета.

А над головой тихо успокаивая, шелестит сиротка.

Разбирательство было.

Куда ж без разбирательства в таком-то деле, только было оно каким-то тихим, что ли? Что полномочный представитель Пресветлого народа, что имперская коллегия в количестве трех весьма солидного вида господ, что прочие, причастные и не слишком лица, старательно делали вид, будто ничего-то особенного не произошло.

Демон?

Был.

С демонами такое случается. До крайности беспокойные твари.

Вызвали в мир? В завершение древнего обряда?

Тоже случается. Это лишь кажется, будто времена Смуты канули в прошлом. Порой вот всплывает такое и этакое, и разтакое тоже.

Глава гильдии?

И лучшие оступаются… и вовсе, верно, он не в себе был, коль с демоном связался. А может, даже наоборот совсем, связался и стал не в себе. Демоны коварны, это всякий знает.

Лаборатория тайная?

Эксперименты?

Если и были, то доказать не выйдет. Следовало признать, батюшка мой — надеюсь, душе его бессмертной уютно в том, ином мире, где демоны обретаются — оказался донельзя благоразумной нечистью, и лабораторию уничтожил, а записи сжег. Последнее обстоятельство, как мне показалось, несколько опечалило и коллегию, и эльфов, на коллегию поглядывавших искоса с немалым подозрением.

Мы же…

Мы тоже были. И к сожалению, в отличие от демона, живыми, здоровыми и вдруг обретшими известность, в силу которого предъявлять нам обвинение коллегия посчитала политически нецелесообразным.

— Вам повезло, детонька, — сказал старый, как мир, некромант, в глазах которого я видела ту самую тьму, с которой не стоит беседовать лишний раз. — Во всем повезло. И выжить… и здесь…

У него были сухие руки. Тонкие, обтянутые пергаментной кожей, и я не могла отвести взгляда от этих рук, от шевелившихся пальцев, от желтоватых ногтей с синеватыми полосками, от костей, что, казалось, того и гляди кожу прорвут.

— Но не думай, что все забудется, — руки шевелились, а вот лицо его оставалось неподвижно. И тьма на меня смотрела с какой-то… жалостью, что ли? — Ушастые не любят, когда что-то ломает их планы.

— А… люди?

— И люди не любят. Но у людей всяко память короче.

Он мог и улыбаться, вот только от улыбки этой кидало в дрожь.

— Значит… вы…

— О том, что эльфы не больно-то людей жалуют? Кто ж этого не знает. И настроения их… и прочее, — он вяло махнул рукой, будто отгоняя сонную зимнюю муху. — Но тех, кто и вправду ненавидит, на самом деле мало. А тех, кто готов ради этой ненависти что-то сделать, и того меньше… и за ними приглядывают. Война в этом мире никому не нужна. Так что… считайте, что вам повезло.

Тьма улеглась, уступая место обыкновенному человеку.

Старому.

Верно, настолько старому, что он, быть может, помнил, если не Смуту, то всяко времена после нее, нелегкие.

— И что нам делать? — спросила я.

У тьмы не рискнула бы. А вот человек — дело другое.

— Жить, — просто ответил он. — Просто жить… дом вот построй. Может, тут, может, в другом каком месте. Не так уж оно и важно… наследство прими. Наследства хватит.

— Не нужно оно мне.

— А это зря, — некромант покачал головой. — Такое наследство в чужие руки отдавать не след. Мало ли чего…

— Вы же… — я замялась, не зная, как выразиться помягче. В отцовском особняке остались, верно, лишь стены да колонны.

— Мы убрались, — он понял мое смущение и оно его развеселило. — Но все одно… порой да недоглядишь. Так что, наследство прими.

И это уже не было просьбой.

Вот и достался мне, что особняк с весьма сомнительной репутацией, и пустые счета, ибо мир покорять — занятие не из дешевых. Что до дома, то… стоило переступить порог, и я поняла, что жить там не смогу. И ни один нормальный человек не сможет.

Нечеловек тоже.

— Может, снесем? — робко предложила я, и Эль пожал плечами.

Осмотрелся.

И сказал:

— У меня есть идея получше…

…пресветлая леди Эрраниэль любила цветы.

Действительно любила.

Всякие.

И осторожно положила хрупкий стебелек кровяницы на камень. Убрала руку. Вздохнула. Улыбнулась, глядя, как зашевелились полупрозрачные хрупкие стебельки. Пусть кровь и отмыли, и мрамор пола казался чистым, но травы не обманешь.

И вот корни ушли вглубь, стебелек потянулся выше, к ступеням, выкинул тонкие усики, на которых моментально образовались капли бутонов. К вечеру кровяница обживется, обустроится на месте, где умер человек, высавывая столь необходимую ей силу. А дня через два в переплетениях темных стеблей загорятся алые капли бутонов.

И вовсе не похоже на кровь.

Она поднялась с колен.

Огляделась.

Дом был велик и, говоря по правде, в качестве оранжереи не слишком-то удобен, но… отчего бы и нет? Он умел видеть скрытое, и ее учил, бестолковый ее мальчик, который так и не понял, что не стоит тратить жизнь на месть.

Вообще тратить.

Или понял?

На прикосновение отозвались тяжелые стебли лианы, которую леди Эрраниэль принесла еще вчера, и та, с трудом выносившая благодатный климат обычной оранжереи, здесь ожила, вытянулась, добралась до потолка, с которого уже свесила хрупкие побеги.

Расползся чернолистник, а поверх драгоценной зеленью легла яшмовая трава.

В тяжелых кадках пока дремали деревца, весьма уродливого вида, но тем и притягательные. Леди Эрраниэль с трудом сдержала вздох.

— Если тебе здесь тяжело, — ее внук осторожно переступил через пятнышко пурпурного мха, которому весьма понравилось у подножия лестницы. — То не нужно.

— Мне тяжело, — она сумела улыбнуться. — Но нужно. Потому что так правильно.

Она коснулась груди, где еще болело, а боль напоминала, что, несмотря на прошедшие годы, леди Эрраниэль жива.

Все еще жива.

И будет жить.

— А вы… решили?

— Матушка желает, чтобы мы остановились в ее доме, — он погладил хрупкие стебельки драконьей травы, которой, как выяснилось, требовалось не так уж много солнца. — Она готова устроить бал. А потом вечер. И…

Ухо дернулось.

— Но твоя супруга не слишком рада?

— Б-боюсь, они н-не п-поладят.

— Определенно, не поладят. Но дом неплох… и не бросать же его.

— Бросать?

Зашелестела листвой осиная травка, будто и вправду ос прятала.

— Полагаю, весьма скоро она все-таки решится обрадовать твоего отца. А он не станет рисковать жизнью супруги и будущего ребенка, оставляя их в таком ненадежном месте, как человеческий город.

Леди Эрраниэль все-таки улыбнулась по-настоящему.

Мужчины забавны.

Особенно такие, излишне серьезные, как ее внук.

— То есть… а как ты… и… думаешь, папа не знает?

— Думаю, он столь же невнимателен, как и ты. А твоя матушка пока до конца не осознала, что Боги ей дали вторую попытку.

Нахмурился.

— Воспитать правильного сына, — смилостивилась леди Эрраниэль. — Или идеальную дочь. Это уж как повезет.

И вздохнув, уточнила.

— Или не повезет.

Она отступила, позволив травам обживаться на новом месте. Пройдут годы, пока дом очистится, но пока… миру нужны всякие растения. Так почему же пресветлой леди не открыть Темную оранжерею? Благо, будет кому помочь с поиском особо редких экземпляров.

И на пороге она не выдержала, обернулась на картину, единственную, которой нашлось место в огромном темном этом доме. Обернулась и замерла, глядя на себя, такую… неправильную.

О нет, портрет был точен.

Вот только… свет и тьма будто разделили его пополам. И свет не был жизнью, как не была смертью тьма. Просто… просто казалось, что еще немного и та, другая женщина, отражение леди Эрраниэль, просто сойдет с картины, чтобы, коснувшись пола, обернуться и протянуть руку тому, кто стоит за ее плечом.

Прячась?

Охраняя.

— Бестолковый мальчишка… — она закрыла глаза, ибо пресветлые эльфийки не плачут на людях, и толкнула дверь, чтобы вдохнуть морозный дымный воздух.

В человеческом городе жило множество запахов, и это раздражало.

Предвечный лес не изменился.

Надо же… я не то, чтобы надеялась, я вовсе не собиралась оказываться здесь вновь. И говоря по правде, не до конца понимала, как все-таки получилось.

Я укрывала малину.

Пусть дом и опечатали, как место, зараженное прикосновением к миру иному, но малину разрешили забрать. Только куда ее заберешь-то, на зиму глядя? В трактир, где меня предоставили комнату? Или в оранжерею эльфячьей матери, вдруг решившей, что не такой уж я и плохой вариант для драгоценного ее сыночка? Свой дом мы искали, честно, но как-то вот… не получалось, что ли?

То ли искали плохо.

То ли… не знаю.

Я пришла проведать малину и сиротку, который в спячку впадать не думал, а потому маялся от одиночества. Вот я его и погладила.

Утешая.

Утешила.

Деревья поднимались ввысь, сплетаясь ветвями в знакомом узоре. И в прорехах его виднелось сизое какое-то мрачное небо. Вяло звенела листва.

И лес плакал.

Слезы его падали медленно, чтобы уйти в траву блестящими каплями. Я подняла одну и не удивилась размеру ее и величине.

Капля была твердой.

Каменной?

На алмаз похожа… я вернула ее на место. Это не мое, а значит… лес засмеялся. И расступился. Не понимаю, как такое возможно, ведь ни одно дерево не шелохнулось, но он взял и расступился. А я, не сделав и шага, оказалась на поляне.

Идеально круглой поляне, из центра которой поднимались два дерева. Одно, тонкое, невероятно хрупкое, изогнулось, будто стремясь упасть на такие мягкие с виду мхи. Вывернутые его ветви протянулись в поисках опоры, и обрели ее, ибо ствол второго дерева знакомо отливал серебром.

Пока едва-едва.

И был не так уж велик, чуть толще сироткиного, но…

— Значит… вот так? — спросила я и рискнула все же сделать шаг.

Нога провалилась по колено. Надеюсь, это не очередная глупость, а… не знаю. Точно, глупость. Но я должна ее сделать. И я сделала.

Три шага.

И теплая кора, под которой слышится грохот живого сердца, пока еще собственного, свободного, но скоро голос его вплетется в общую песню леса. Но…

— Здравствуй, — сказала я, не зная, что еще сказать. — Значит, теперь ты здесь…

То, второе дерево, ощетинившееся колючками, зашевелило ветвями. Пыталось меня отогнать? Мелкие листики его дрожали. И оно потянулось было, но замерло, остановленное первым. Я слышала и гнев, и обиду… чужие?

— Это не я, — тихо произнесла я. — Моя мать… это она вытащила тебя. А потом сама попалась. Женщины глупеют, когда влюбляются. Мужчины, кажется, тоже…

Их голоса зазвенели.

Споря?

Соглашаясь. Утешая. Уговаривая. Обвиняя и оправдываясь. Успокаивая друг друга. И лес замолчал, не мешая. Пройдут годы. Много лет.

Сотни?

Тысячи?

И мэллорнов станет на два больше. Если, конечно, эта девочка, так и не увидевшая жизни, сумеет отказаться от ненависти, если примет того, кого все еще ненавидит, но чуть слабее, чем любит.

Или не станет.

Быть может она захочет прожить еще одну жизнь. Или не одну… или… не она? У всех будет шанс. А лес… лес стоял, стоит и будет стоять до скончания мира.

Или миров.

Он ведь огромен, этот лес, и одному миру было бы сложно выдержать вес его. А раз так, то…

— Ей понравилась твоя картина, — сказала я то, что он хотел услышать. Во всяком случае, мне так показалось, что хотел бы. — Она, конечно, ничего не сказала, но я видела, что понравилась. Иначе и быть не могло. Мне жаль…

Тяжелый золотой лист упал на ладонь.

Три года спустя.

…я мрачно смотрела, как разгружают мебель.

Невыносимо изящные стулья, обитые какой-то розовой тканью, которая не совсем, чтобы раздражающе розовая, но все равно розовая. А меня от розового мутило.

Впрочем, как от голубого, белого и зеленого… кажется, мутило меня просто так, в силу положения, но цвет раздражал.

И не только он.

За стульями последовала низкая и длинная софа, та самая, на которой мне настоятельно рекомендовалось больше отдыхать. К ней выводок подушек, встреченный одобрительным мявком маншула. Комод… комодик. Трюмо и два столика, один другого очаровательней.

Зеркало в тяжелой раме.

Из него на меня глянула хмурая девица в черном платье. Глянула с неодобрением.

— Моя невестка всегда отличалась поразительной бестактностью, — заметила леди Эрраниэль, протянув мне чашку травяного чая.

От чая, что характерно, меня не мутило.

И запах приятный.

Правда, Эль утверждал обратное, но что эти мужчины в запахах понимают! И чай ему не нравится, и от селедки его кривит, и вообще…

— Она так уверена, что будет девочка?

— Нет, — леди Эрраниэль протянула и сухарик, выжаренный до хруста и щедро натертый чесноком. В животе тотчас заурчала, а розовый перестал раздражать. — Она просто нашла подходящий повод сделать ремонт.

— Она же его по приезду делала.

— Три года прошло…

Понятно.

Три года… это много или мало? Для счастливой жизни — мало, ничтожно. Я, может, даже привыкнуть не успела. Стою вот, смотрю, как огромный мой дом наполняется новой мебелью, раздумывая, не отправить ли обратный дар.

А что, сестрица упомянула, будто ее избранник мебельную мастерскую открывает. Собирается выпускать продукцию истинно гномьего качества. И дизайна. Крепко. Надежно. Навека.

Может, порадовать мамочку?

Я отхлебнула чайку…

…и жизнь почти наладилась. Точно, порадую. И сестрице помогу, а то идиот этот решил, что пока не соберет на достойный выкуп, жениться не станет. Это он, конечно, зря… а родственникам помогать надо.

— Что бы ты ни задумала, — леди Эрраниэль оказалась на диво приятна, а главное, проницательна. — Я хочу поучаствовать.

Тогда комплект для гостиной… для трех. Эль, кажется, говорил, что родительский дом попросторней нынешнего. И для столовой. Для гостей…

Розовый окончательно перестал раздражать.

Да и мало ли, вдруг и вправду девочка?

И надо будет мужу сказать… или не стоит пока? А то он какой-то не такой в последнее время. Или догадывается? После селедки-то… а селедка была хорошей, с лучком. И вот если ее чесночным сухариком, а потом клубникой… или лучше молока?

В животе заурчало.

Девочка, мальчик… не важно, на молоко с селедкой оно было согласно. И хорошо. И ладно… а леди мы подарок отправим. Да и сестричке Эля надо бы… мне тут вчера как раз тело маншула привезли, редкой белой окраски… говорили, на диво свиреп.

Вот и попробуем.

Я допила чай и икнула, должно быть, от радости. Идея вдруг показалась донельзя привлекательной. В конце концов, кто не любит котиков?