Глава 26. Павел

— Павел Викторович? — распахнув дверь, домработница моей бывшей девушки Ксения смотрела на меня с изумлением.

Я запоздало глянул на часы. Вечер, конечно, но ещё не самый поздний.

— Пройду? — мазнул взглядом по её домашней одежде. И невольно отметил, что раньше она не позволяла себе ходить по Юлькиной квартире как у себя дома.

Она отступила в сторону, освобождая мне дорогу. Я привычно прошёл в гостиную.

Разбросанные вещи.  На большом столе какие-то книги, бумаги, ноутбук, грязная посуда. Этого она себе тоже раньше не позволяла. У неё есть своя комната. Правда, была ли там такая же чистота, как она поддерживала в доме, где работала, понятия не имею — я никогда туда не заглядывал.

 — Простите, я… сейчас уберу, — смутившись, схватила она какие-то цветные тряпки, что лежали на диване прямо с вешалками.

— Не беспокойся!  — скривился я. — Меня это никак не касается. Я пришёл поговорить.

— О чём? — замерла она с одеждой в руках.

— О том, что ты собираешься делать. И о том, чего ты мне не сказала.

— А вас это касается?

— К сожалению, — не стал я скрывать своей досады. — У тебя есть доказательства, что это ребёнок Пашутина?

— Теперь — да, — бросила она вещи, как лежали. И гордо тряхнула пшеничными волосами, распущенными и даже как будто со следами укладки. Обычно она ходила, туго закручивая их в пучок на затылке. А тут они слегка вились подкрученными прядями.

— И куда ты с ними собираешься идти?

— Сначала к Юлии Владимировне.

Я кивнул, словно одобряя.

— Так. И зачем?

— Хочу, чтобы она заплатила. Как минимум, отдала эту квартиру. Как максимум, дала денег и на беременность, и на роды, чтобы я убиралась подальше со своим ребёнком и сидела помалкивала.

— А если она уже в курсе? Ну, допустим, я ей уже сказал?

— Это неважно, — пожала она плечами. — Сказали вы или нет. Она заплатит за то, чтобы я не шла на телевидение и не поднимала шумиху.

— Угу, — я снова сдержано кивнул. — А дальше что?

— Дальше скажу Владимиру Олеговичу. И он тоже заплатит.

— За молчание? — предположил я. — И чтобы ты не подняла шумиху?

— Конечно.

— Ну ладно, допустим. А потом?

— Потом он наверняка захочет, чтобы я подписала какие-нибудь бумаги, чтобы мой сын не претендовал на его миллиарды.

— И ты подпишешь?

— Там видно будет, — хмыкнула она. — Смотря какие деньги он мне предложит.

Чем дольше я её слушал, тем мне становилось страшнее. Ни грамма чувств. И ладно к отцу, даже к своему ребёнку. Ни тени сожаления. Ни крупицы сомнений. Расчёт. Голый, холодный расчёт. В глазах — цифры, в душе — бюджет.  

— А если не предложит?

— Конечно, предложит.

— По-твоему Пашутин принц Малайзии что ли, чтобы бояться огласки такого банального факта, что он спал со своей домработницей и обрюхатил?

Она едва заметно дёрнулась.

— Да, слово отвратительное, — кивнул я. Отодвинув стул, сел у стола. От неубранных тарелок пахло едой. Невкусно, но мой желудок всё равно вспомнил, что пустой, и заныл. Я многозначительно вздохнул. — Ты не первая и не последняя беременная прислуга. Мы не в средние века живём. А Пашутин даже не женат, чтобы шантажировать его внебрачным ребёнком. Скорее уж окажешь ему честь, польстишь, когда во всеуслышание объявишь, что он в его возрасте ещё герой-любовник. Умеет, практикует, — усмехнулся я.

Грязная тарелка стукнула о стол, когда я отставил её подальше в сторону — терпеть эту пытку запахами было невыносимо. Смахнул в сторону крошки и опёрся локтем о стол, разглядывая девушку с нескрываемым любопытством.

— А дело вовсе не в ребёнке, — очередной раз хмыкнула она. — Я расскажу то, что он сейчас скрывает. И он точно не захочет, чтобы это стало известно.

— И что же это?

Она засмеялась. Легко. Звонко.

— Павел Викторович, я конечно, глупа, но не настолько же.

— Нет, ты далеко не глупа, Ксень, — я, конечно, слегка польстил, но посмотрел на неё с тоской. — Только понятия не имеешь во что ввязываешься. И в голове ты, конечно, нарисовала себе очень красивую картинку. Но, хочешь, я расскажу тебе как всё будет на самом деле?

Она вздёрнула подбородок и по тому как повела плечами было понятно, что уверенности в успехе у неё поубавилось. Ей страшно, боязно. Неуютно. Да и откуда уверенность? Она лезет туда, где правят совсем другие законы, а она имеет о них представление только из телевизора.

— Ты только заикнёшься Юльке, что беременна от её отца, и уже можешь заказывать некролог.

Её брови испуганно взлетели.

— Ты думаешь она допустит, чтобы кто-то претендовал на её наследство? Думаешь, охотно им поделится? Наивно веришь, что она заплатит? — я закинул ногу на ногу. — Да она спустит тебя с лестницы собственноручно. И если после этого ребёнка ты не потеряешь, то запрёт в клинике и там тебе помогут от него избавиться быстро и профессионально.

— Она не посмеет, — побледнела девушка.

— Ещё как посмеет, — усмехнулся я. — Плохо же ты её знаешь.

— А вы ей уже сказали? — нервно сглотнула она.

Я сокрушённо покачал головой.

— Ну тогда бы я здесь не сидел, правда?

— И что мне делать?

— А чего ты хочешь? Только денег?

— Это мой единственный шанс, — она сцепила руки, словно ей резко стало холодно. — Я из маленького нищего городка. Там осталась мама, пятеро братьев и сестёр. Я старшая. Все деньги я отправляю им. И я…

Я остановил её рукой.

— Не надо. Не надо мне этих слезливых историй, — скривился я. — Побереги их для передачи, на которую ты собралась идти со своим «секретом», — показал я кавычки. — Кстати, куда-нибудь уже позвонила? В ток-шоу какое-нибудь?

Она отрицательно покачала головой.

— Не дозвонилась. Оставила заявку на сайте. Но мне так и не ответили.

Я развёл руками.

— И сомневаюсь, что ответят, ты же не называла имён?

— Нет, — уверенно покачала она головой. — Павел Викторович, а вы можете мне помочь? — она буквально рухнула на ближний ко мне край дивана. — Пожалуйста! Вы же хороший человек! Я знаю.

Я усмехнулся. Вот же, воистину, наглость — второе счастье: хотеть денег и ничего кроме денег, а пытаться давить на порядочность. На жалость, честность, доброту.

 Вырваться из нищеты, конечно, сильнейший стимул. Пять младших братьев и сестёр, если они правда есть, и с которыми ей наверняка приходилось нянчится, возможно, напрочь и отбили материнский инстинкт. И Пашутин — гад, каких поискать. Но мне-то всё это зачем?

То есть я, конечно, знаю — зачем мне. А с её точки зрения я должен помочь ей ободрать Пашутина как липку за каким?.. За красивые глазки? Ради великой справедливости?

— Давай так, — устало выдохнул я.

День близился к концу, а во мне с утра из еды — только компот из кофейных зёрен да коричневый сахар, который я засыпал в рот прямо из пакетиков. Я соскучился. Я почти невыносимо мечтал обнять женщину, которую люблю, и как можно скорее. И мне бы ещё как-то умудриться выспаться — завтра трудный день. Поэтому засиживаться не собирался.

— Ты мне всё расскажешь, как есть. Если мне это будет неинтересно, обещаю: оно не выйдет за пределы этой комнаты, но помочь я тебе ничем не смогу. Если же ты меня чем-нибудь заинтересуешь, я посмотрю, что смогу сделать. Правду, Ксения! Правду!

Я бессмысленно таращился в распечатанный лист.

Буквы знакомые. Язык вроде русский. Но смысл написанного от меня ускользал.

«Результаты молекуляного-генетического анализа». «Поиск мутаций в клинически значимой части генома», — это я ещё худо-бедно разобрал. Но дальше…

Секвенирование клинического экзома. Мутация митохондриальной ДНК. Некротизирующая энцефаломиопатия. Синдром Лея.

Кто все эти люди?

— Кто такой этот Лей?

— Арчибальд Денис Лей, военный врач, психиатр-эксперт, давал психологическую экспертизу агентам секретных спецслужб, описал неизлечимую патологию, которую назвали «синдром Лея», — открыла Ксения лежащий на столе ноутбук.

— Я имел в виду не это, — отмахнулся я.

Она перестала тыкать по вкладкам. На экране осталась какая-то дешёвая статейка о наследственных признаках, где смуглый мужик с дневной щетиной и сальным взглядом под заголовком «Как понять, что ваш ребёнок не от мужа?» наглядно демонстрировал признак номер три: «Ямочка на подбородке».

Я невольно потёр свой подбородок и без того давно не бритый, и ещё сильнее заросший за эти два дня. Мою ямочку под этой щетиной было почти и не видать.

Стул скрипнул, когда я повернулся от экрана к девушке.

— Владимир Олегович, как мне объяснила врач, наследовал этот синдром от матери. Но проявился он у него всего несколько месяцев назад.

— Синдром Лея? Проявился как? — покачал я головой, словно пытался вытрясти из неё всё ненужное. Да какого чёрта мне не давала покоя эта ямочка сейчас? Я с ней всю жизнь живу.

— Спазмы мышц. Нарушение координации движений, — подвинула Ксения к себе по столу тетрадку, в которую видимо записывала всё, что ей было интересно, и теперь читала с листа. — Подёргивания. Атрофия зрительного нерва. Деменция или прогрессирующее слабоумие.

— Что? Деменция?

Это слово я ведь совсем недавно слышал от Эльвиры. Когда она вдруг решила устроить мне возле своего университета какую-то странную проверку. И тоже спрашивала про нарушения координации, подё…  

— Подёргивания?! — Я ведь собственными глазами это видел. У Пашутина. — Погоди, погоди, синдром проявился, а дальше что?

— Ничего, — равнодушно пожала она плечами. — Утрата контроля над собственным телом. И… смерть.

— Нет, — не веря своим ушам, качнул я головой. — Но это же как-то лечится?

Теперь она качнула головой.

— Только корректируется какое-то время. Но это наследственное заболевание. И оно неизлечимо.

— Наследственное?! — до меня только сейчас начал доходить смысл этих страшных слов.

— Но твой ребёнок?

— У меня мальчик. Вот видите, — подала она мне лежащий там же, на столе распечатанный лист со схемой. — Если отец болен, а мать здорова, то сыновья всегда здоровы.

Но я смотрел на закрашенный наполовину рисунок девочки. «Дочь-носитель» — было написано под ним. Дочь всегда носитель.

— Но значит, Юлька… — спина покрылась холодным потом. — Она — носитель?

Господи, она же беременна!

Я потянулся за другим листком, где потомству этой «дочери-носителя» давали прогноз только на пятьдесят процентов здоровых детей. Ткнул пальцем в страшные слова: «Больной сын».

— У нас может быть… больной сын? — сглотнул я.

— Нет, — уверенно покачала головой Ксения.

— Что нет? Здесь же написано.

— Юлия Владимировна не беременна.

— Не беременна? В каком смысле? — как идиот потряс я головой.

— В самом прямом. Она вам солгала. 

«Солгала!» — резануло так, словно яркий свет ударил по глазам.

Солгала. Ямочка на подбородке…   

— На самом деле она не…

— Подожди. Стоп! — резко развернулся я к ноутбуку с плохо побритым мужиком на экране.

И заскользил глазами по строкам.

«Доминантный наследственный признак. Если ребёнок с ямочкой и отец с ямочкой — они родственники!» — утверждала статья.

Перед глазами замелькали картинки. Как кадры кино.

Когда вы были в Сочи? — В сентябре…

А нашей Матрёшке в июне…

Как первоклассник, я принялся загибать пальцы, потому что в уме посчитать никак не мог: октябрь, ноябрь, декабрь… Июнь — девятый. Девятый, мать твою! Девятый! А мы в Сочи пробыли почти весь сентябрь. Двадцать один день.

— Павел Викторович, с вами всё хорошо? — вывел меня из оцепенения голос Ксении.

— Нет, — я резко выдохнул. Отвалился к спинке стула. Схватился за голову. — То есть, да. Со мной всё хорошо.

Закрыл руками глаза.

Твою же мать! Она — моя! Моя дочь! Матрёшка!

И всё остальное вдруг стало выстраиваться, складываться в цельную картину той головоломки, которую я, наконец, сложил.

Так что на счёт отца Матрёшки? — Я его люблю. Очень…

До сих пор? — Всегда…

Это же она про меня, чёрт побери. Про меня!

Паш, у тебя в школе по математике какие были оценки?..

Я поступила с ним плохо… Солгала…

Мы опоздали на четыре года… Я — не опоздала…

— У тебя есть что-нибудь выпить? — я резко сел и открыл глаза.

— Я не знаю, если только… — обернулась Ксения.

— Сиди. Я сам возьму, — встал.

Я так часто бывал в этой квартире, что бар нашёл бы и с закрытыми глазами и во сне и даже в шоке, в котором сейчас пребывал.

Моя дочь!  

Лёд затрещал в стакане, когда я плеснул на него виски.

И напиток приятно обжёг желудок, когда проглотил его одним глотком.

— Простите, Павел Викторович, — кашлянула позади Ксения. — Не уверена, что вы меня поняли.

— Пашутин болен. Юлька не беременна. — Матрёшка моя дочь. — Что тут не понять?

— А я? Вы мне…

— А ты хочешь денег, — налил я ещё на два пальца. И посмотрел на неё с презрением. — Нет, я тебе ничем не могу помочь, девочка. Совесть прививать не умею. Порядочностью не награжу.

— Он меня насиловал. Насиловал! — вцепилась она в край стола.

— Ну, если ты перед ним устраивала такие же пируэты с голой задницей как передо мной, то я не удивлён.

Я осушил второй стакан.

— Меня Юлия Владимировна заставила! — выкрикнула Ксения. — Тогда, с вами!

— М-м-м, — понимающе качнул я головой.

— Клянусь! — умоляюще смотрела она на меня мокрыми от слёз глазами.

— Верю, — я равнодушно пожал плечами. — К счастью, меня всё это больше не касается. Но могу дать один совет. Ценный. И бесплатный.

Она вытерла слёзы, что текли по щекам.

— Иди сразу к Пашутину, а не к Юльке. Плачь, вот как сейчас. Валяйся в ногах. Клянись в любви до гроба. В самой бескорыстной и преданной любви. Постарайся, чтобы он поверил. Ты сможешь, я верю. Скрась последние дни жизни старику. Это твой единственный шанс — если он признает ребёнка добровольно. И единственный шанс выжить у твоего малыша — если его защитит родной отец. Пока он у него ещё есть. Иди, иди! Прямо сейчас. Не теряй время. На, — достал я из кармана все купюры, что там были, кинул на стол, — возьми такси.

— А вы?

— А что я? — обернулся я уже в дверях. — Я же сказал: меня всё это больше не касается. У меня своя жизнь. И своя семья.

Ветер подхватил полы лёгкого пальто, когда я вышел в ночь. Но я не заметил холода, только увидел мерцание тысяч звёзд, когда поднял голову к небу.

— Спасибо! — прошептал я.

И улыбнулся.

Моя семья.