Глава 27. Эльвира

— О, боже! Паш, ты что здесь делаешь? — я замерла в дверях спальни.

— Тс-с-с, не кричи, — поднял он руку предупреждающе и накрыл одеялом Машку, что спала рядом с ним.

— А где мама? — спросила я шёпотом.

— Дома, — он осторожно слез с кровати. Плотно закрыл за собой дверь. Сгрёб меня в охапку. — Я её отпустил. Мой водитель отвёз её домой ещё вечером.

Его губы коснулись моих, не дав спросить.

И что-то было в его поцелуе… незнакомое.

— Ты что, побрился? — отстранилась я, разглядывая его гладкую кожу.

— Угу, — кивнул он. — Завтракать будешь?

Буду ли я завтракать? Да я бы слона средней прожарки съела. Но больше, чем есть и даже спать, я хотела принять душ. А ещё мне так много всего хотелось ему рассказать, и я мучилась, что пока не могла.

Вот только не знаю о чём я думала, когда не заперла дверь в ванную. Точно не о том, что он ко мне присоединится.

Или как раз о том?

Я прикусила его за плечо, чтобы не заорать.

— Чёрт! — тяжело выдохнула, обессиленно откинув голову к мокрой стене. — Если будешь и дальше так делать, скоро у тебя будет синяк от моих зубов, — ткнула я в отметину.

— Буду им гордиться, — оставил он поцелуй на моих губах и улыбнулся. — Жду тебя на завтрак.

Бегу, бегу, счастье моё! Как жаль, что времени у меня в обрез.

— Паш, Юлия просила тебя зайти, — размотав с головы полотенце, я повесила его на спинку стула. — Она у нас в стационаре.

И она правда просила.

Я зашла к ней утром, уже собираясь домой. Ненадолго, только проверить как она.

Светало. Через пару часов у меня в клинике очередной приём. Полный рабочий день впереди. Без еды я могу работать, без сна — никак. Но к счастью этой сумасшедшей ночью мне даже удалось немного поспать. И выкроить время, чтобы поехать домой, переодеться, принять душ и вернуться. Именно это я и собиралась сделать.

— Там к ней парень приезжал, — тихо сказал мне хирург в коридоре спящего отделения.

— Камиль? — так же тихо спросила я.

— Имени я у него не спрашивал. Но слышал, как они ругались. Она его умоляла: «Не надо, не ходи к нему!» А он звезданул кулаком по двери так, что проломил ДВП.

— Проломил что?

— Древесноволокнистую плиту, — постучал хирург для наглядности в дверь своего кабинета. — И ушёл.

— Ну ушёл и ушёл, — равнодушно пожала я плечами.

В душе нехорошо заскребло. Камиль бы не позволил. Если придёт, пустите его ко мне. Уж не с Алескеровым ли поехал выяснять отношения его телохранитель?Но с этим они точно пусть разбираются сами, я вмешиваться не буду.  

— Сама-то она как?

— Еле успокоили, после его ухода. Рвалась уехать. Требовала одежду. Обещала пожаловаться на нас отцу.

— Узнаю Юлию Владимировну Пашутину, — вздохнула я.

— Пришлось колоть успокаивающее, — пожал плечами хирург. — Честное слово, ну не отпускать же её в таком виде, да после наркоза.

— А операция как?

— К счастью для неё, всё оказалось не так страшно, как выглядело. Повреждения только наружные. Подробный отчёт будет на твоём столе к утру, — махнул он мне на прощанье.

Миновав спящего охранника, глянувшего на меня и снова закрывшего глаза, я осторожно приоткрыла дверь в палату. С внутренней стороны в ней действительно красовалась дыра. А Юлия Владимировна не спала. Подтянув ноги к груди, лежала поверх одеяла.

— Вы поговорить?

Злое, но какое-то обречённое равнодушие в её взгляде совсем мне не понравилось.

— Узнать, как ты.

— Хорошо, — она развернулась на спину. Медленно, с трудом, морщась вытянула ноги со сбитыми коленками и стёртыми до крови лодыжками. — Говорите.

— Это подождёт, — хотела я уйти, но она схватила меня за руку.

— Говорите сейчас! Мне всё равно.

И, наверное, была права: для плохих новостей никогда не бывает подходящего времени.

— Юль, я хочу, чтобы вы дополнительно сдали кое-какие анализы. И чтобы ваши родители тоже их сделали.

— У меня только отец. Мама умерла много лет назад. А зачем? — резко повернула она ко мне голову.

— Есть подозрение, что один из генов в вашем организме работает неправильно, — присела я на стул у её кровати.

— Что значит неправильно? — потрясла она головой. — Я больна?

— Вы — нет, но, возможно, являетесь носителем заболевания, которое вам ничем не грозит, а вот вашим детям — может навредить, — смягчала я как могла.

— Какого заболевания?

Честно говоря, втайне я надеялась, что она уже знает — отец ей сказал. И она понимающе кивнёт «А, этого!», остановит меня и отпустит. Но чёртова новость повергла её в шок.

— Папа болен?! — зажала она руками рот, глядя на меня с ужасом.

— Я не могу это с точностью утверждать, пока у меня на руках не будет достоверных анализов, Юля. Поэтому я прошу, чтобы и ты, и он их сдали. А потом уже будем делать выводы. Вдруг я ошибаюсь, — дала я и ей, и себе крошечный шанс, ведь на самом деле у меня были лишь результаты анонимного обследования и на этих результатах стоял вердикт «вероятно».

Но чем больше информации она у меня выпытывала: как проявляется болезнь, что будет происходить с отцом, тем становилась тише, молчаливее и бесцветнее.

— Не говорите ему, что я знаю, — снова свернувшись на боку калачиком, подтянула она ноги к груди.

— Не скажу, — укрыла я её одеялом. — Тебе надо поспать.

— Не могу, — покачала она головой. — Камиль был здесь. Он его убьёт. Может, уже убил. Или он — Камиля.

— Ты можешь как-то этому помешать? — убрала я упавшие на её лицо волосы.

Она отрицательно покачала головой.

— Тогда нет смысла себя изводить. Чему суждено, то случится. Сделать тебе ещё укол?

В этот раз она кивнула.

Я ушла, оставив её на попечение медсестры, когда от Юлии Владимировны словно осталась безжизненная тень. И позвонить Верейскому — это всё, о чём она меня перед уходом попросила.

— А что с ней? — перекладывая со сковороды на мою тарелку жареное яйцо, спросил он.

— Она сама тебе всё расскажет. Всё, что сочтёт нужным, — тяжело вздохнула я и ласково ему улыбнулась.

Какой он стал интересный без своей щетины. Не столько юный и трогательно прекрасный, как молодой бог. Сколько, наоборот, мужественно обветренный и по-мальчишески дерзкий с этим гладким волевым подбородком и упрямой ямочкой на нём. Ямочкой, то так опасно близко подводила его к разгадке — у Машки была такая же.

Не нравилась мне только хмурая складка, что пролегла сейчас между его бровей.

— У тебя всё хорошо? — всматривалась я в эту идеально прямую морщинку, когда он сел напротив.

— У меня? Да, — посмотрел он на меня в упор. Загадочная полуулыбка тронула его губы. — А у тебя?

— Не знаю, — пожала я плечами, выдержав его взгляд. — Ты какой-то подозрительный сегодня.

— Более подозрительный, чем всегда? — искрились его глаза, сейчас пронзительно бездонные, как озеро в горах. И искрились лукаво.

— Словно ты хочешь что-то мне сказать.

— Хочу, — опустил он взгляд в тарелку, и принялся усердно ковырять яичницу. — Хочу пригласить тебя на свадьбу.

Всё оборвалось у меня внутри. А он как ни в чём ни бывало трескал жареные яйца. Засунув в рот кусок хлеба, пропитанный желтком, он прожевал, и снова посмотрел на меня, улыбаясь одними глазами.

— Не знаю о чём ты подумала, — вытерев рот салфеткой, улыбнулся он. — Но это свадьба моей младшей сестры, — он поднял руку, предвосхищая моё возражение. — Отказ не принимается. Ты идёшь. Со мной. У тебя неделя с лишним на подготовку. Успеешь всё.

Он потянулся к моей руке. Поцеловал. И мягко вложил в ладонь банковскую карточку, фокусник!

— Не бросай меня там одного. Пожалуйста! Для меня это очень важно.

Я положила карточку на стол и закрыла руками глаза.    

— Там будет вся твоя семья?

— Не только, — прозвучал его голос уверенно и спокойно.

— И как ты меня им представишь?

— Не знаю кто это и как её зовут, но она единственная согласилась пойти.

— Павел Викторович, — убрала я руки и сокрушённо покачала головой.

— Знал, что ты не бросишь меня в беде, — улыбнулся он и вдруг подскочил.

Да, я тоже это услышала: как открылась дверь спальни, как по полу зашлёпали босые ножки. Но никак не ожидала, что на этот звук сорвётся Верейский. И вернётся на кухню с Машкой на руках.

Со сна смурная, растрёпанная, она тёрла кулачками глазки, но с его колен сползать явно не собиралась.

— Я пѝсать хочу, — выпятила она нижнюю губу, глядя вовсе не на меня.

— Машунь, беги сама, — остановила я этого полоумного отца, даже без кавычек.

И на удивление, они оба послушались.

— А бабушка во сколько приедет? — глянула я на часы, когда Матрёшка убежала.

— Она не приедет. У неё сегодня выходной, — невозмутимо хлопал Верейский ресницами, что на фоне гладко выбритого лица теперь казались особенно густыми и тёмными.

— Ты с ума сошёл? А с Машкой кто будет? — оглянулась я в поисках телефона. — Мне же на работу.

— Я с ней посижу, не суетись, — остановил он мою руку. — Давай, доедай. Собирайся. И ни о чём не беспокойся. Я справлюсь.

— В смысле справлюсь? А тебе на работу разве не надо?

— Надо. Но с этим я разберусь, — встал он, чтобы убрать свою тарелку. А потом принялся медитировать у открытого холодильника. — Что она ест на завтрак?

— Там есть гречка, погрей с молоком, — засовывала я в себя на ходу остатки яичницы. Время поджимало. А я ещё даже волосы не высушила.

«Не забыть купить шампунь!» — вспомнила я. А то вытряхивала сегодня последние капли.

— Спасибо большое! — поцеловала Верейского в щёку.

Нет, так легко не отделалась. Поцелуй длился пока не вернулась Матрёшка.

И как же хотелось остаться! Как же хотелось ему всё рассказать.

Пока он делал кашу, там же на кухне я красила глаза. И решила между делом осторожно спросить его про Пашутина.

И то, что так хотела услышать от его дочери, услышала от Верейского.

— Замечал. Скажу тебе больше, знаю, что он болен и чем, — тяжело вздохнул он. — Как думаешь, сколько ему осталось?

— Трудно сказать. Я разговаривала с генетиком. Достоверно описанных случаев синдрома Лея у взрослых нет. У детей он, как правило, начинает проявляться рано, когда здоровый ребёнок, который бегал, говорил и нормально развивался, вдруг словно начинает обратный отчёт в развитии: забывает слова, перестаёт ходить, даже держать голову. Эти несчастные детки редко доживают до семи-восьми лет. Но чтобы почти в шестьдесят дал о себе знать такой серьёзный генетический сбой, редкость, — я вздохнула. — Теперь не знаю, удастся ли уговорить его пройти обследование в нашей лаборатории.

— А зачем? — нахмурился Верейский. Матрёшка попыталась выскользнуть из-за стола. Но он подхватил её у самого пола, снова усадил за нетронутую кашу. И вручил не пластиковую детскую, а настоящую «взрослую» ложку. — Ты же уже большая девочка, правда? Справишься?

И когда она заинтересованно ткнула её в тарелку, снова посмотрел на меня.  

— Прежде всего, чтобы убедиться, что ему поставили правильный диагноз. Ну и потому, что это уникальный случай, — ответила я. — Если удастся его описать и изучить, это внесёт неоценимый вклад в науку. Его дочь — моя пациентка, это наследственное заболевание, я никак не могу остаться в стороне.

— Да ты и правда серьёзный учёный, и отличный врач, — улыбнулся Верейский, иронично, конечно, зараза. А может и нет. — Но как ты узнала, что Пашутин болен?

Упс! А ведь хороший вопрос.

И я, конечно, могла бы сказать: из анализов Юлии Владимировны. Но между мной и его пристальным пытливым взглядом, словно не осталось больше места для лжи. Я так устала что-то всё время от него скрывать.

— От него ждёт ребёнка девушка, беременность которой я веду.

— Ксения? — не сильно удивился он. — Так вот почему ты спрашивала про неё у меня?

— Паш, — я встала, чтобы его обнять. — Если честно, я думала, что отец этого ребёнка ты. Когда она пришла и сказала, что твоя домработница, то есть твоей невесты, а потом что беременна от человека, у которого работала…

Он так внимательно слушал, что мы оба совсем забыли про Матрёшку. Только когда её большая ложка застучала по дну, опомнились.

— Моя умница, — шепнул он, нежно целуя Машку в лоб.

Я аж забыла о чём говорила. Так и застыла, глядя на эту сцену.

— Паш, я должна тебе ещё кое-что сказать, — сглотнула я, решаясь.

Но он выразительно постучал по циферблату часов на руке.

— Чёрт! – подскочила я. Да, если я сейчас затею этот разговор, любой разговор, пятью минутами мы не обойдёмся. А у меня же опять эта Кононова с её полоумной мамашей. Если я опоздаю…

— Моего водителя зовут Валера, — помогал мне Верейский надеть лёгкое пальто, — он уже ждёт внизу, не суетись.

— Ты точно справишься? — посмотрела я на него внимательно и присела перед вцепившейся в его ногу Матрёшкой. — Слушайся Па, хорошо?

Она кивнула. Обняла меня за шею маленькими ручонками.

— А ты сколо плиедишь?

— Конечно, — улыбнулась я. — Ты и не заметишь, как быстро.

— Не переживай, — шепнул мне Верейский на ухо, целуя. — У меня две младших сестры, я точно знаю, как вести себя с маленькими девочками. Да и с большими тоже, — улыбнулся он.

— Это как же? — подхватила я сумку. Не веря сама себе, что я так легко оставляю с ним дочь.

— Баловать, баловать и ещё раз баловать, конечно, — засунул он мне в карман карточку, которую я норовила забыть. — Люблю тебя. До встречи!

— Пока, — вдохнула я полной грудью его запах, скользнула рукой по шее.

И я тебя. Чёрт побери, и я тебя люблю.

Как уже достало умалчивать и скрывать, особенно зная, что всё то, что я знаю, его тоже касается. Но я очень надеялась, что Юлия Владимировна, наконец, расскажет все свои секреты сама. И он её выслушает. В конце концов, прежде всего это между Павлом и Юлей, а потом только между Павлом и мной.

Пусть уже во всём признается, и мы все, наконец, вздохнём. Ещё не спокойно, но хотя бы открыто и свободно.