Глава 29. Павел

Пока они с Машкой скупали тонны брючек, кофточек, платьюшек, шляпок, туфелек и мешки игрушек, получив только одно ограничение: чтобы это влезло в машину, а не пришлось заказывать грузовик, я рванул в офис, где ждал меня раненый парень.

— Там, — показала Любовь Дмитриевна на мою персональную комнату отдыха, где стоял диван, шкаф, небольшой стол, пара стульев и даже холодильник. Воровато оглянувшись, она сунула в замочную скважину ключ, широко открыла мне дверь, но сама не вошла.

 В нос резанул запах лекарств.

Разбросанные по столу упаковки от бинтов. Повешенная на спинку стула, поверх пиджака, окровавленная рубашка.

Камиль спал на диване, укрывшись пледом. Но резко сел, когда я вошёл и плотно закрыл за собой дверь.

— Спасибо за помощь, — скривился он, хватаясь за повязку на животе.

Судя по кровавой полосе, разрез был продольный и довольно болезненный. Но как сказал доктор: неглубокий, хотя несколько стежков и пришлось сделать.

Я поставил на журнальный столик перед ним бутылку воды, положил сэндвич с курицей, что дала с собой мама. И присел на мощную столешницу:

— Ну рассказывай!

Он не притронулся ни к воде, ни к еде. Тяжело вздохнул и встал.

— Вряд ли вам понравится то, что я скажу.

— Позволь это мне решать.

— Я люблю её. Вашу невесту, — поднял он на меня тяжёлый, но тоскливый взгляд. — Юлю̀, — сделал он ударение на последнюю букву, как, видимо, говорили у них на родине, хотя акцента в его речи не было совсем. — Но я должен был защищать не её. А я не справился.

— Не справился с чем? — смотрел я на его хмурую рожу с не однажды перебитым носом, в этот раз снова пострадавшим. Два кровоподтёка под глазами явно завтра придадут ей вид очковой змеи.

— Я не справился со своей работой, — повторил он, выпрямив плечи, но всё равно выглядел как побеждённый гладиатор. Мощный, высокий, с дубовым лбом, тяжёлым подбородком, каменными мышцами, непринуждённо перекатывающимися под кожей, но при этом будто сломленный. — Я улетаю сегодня домой, в Махачкалу. И больше не вернусь. Никогда.

— Тебя разжаловали? — делано удивился я.

— Я сам себя разжаловал. Я не должен поднимать руку на брата, если поклялся его защищать. А я поднял. Из-за неё.

— Даже так? — усмехнулся я. — Так добро пожаловать в ряды, тех, кого подставила Юля̀ Владимировна. Надеюсь, Алескеров не труп? — на ходу схватывал я о чём разговор, хотя и с трудом. Они Юльку что ли не поделили?

— Нет. Но быть рядом с ним я больше не хочу. Не могу. Да и не имею права.

— Правильно. Ты же по сути теперь предатель. Раз поднял руку на брата из-за бабы. Но ты не расстраивайся, старина, — похлопал я его по плечу. — Ты не первый. И не последний. Главное, не убил. А покалечил сильно?

— Нет. Только руку сломал. А это, — он глянул на живот, — я сам налетел.

— Ну ясно, хорошо, что не поскользнулся и не упал, на ножичек-то, да ещё несколько раз. Хотя скажу тебе честно, я ни хрена не понял. Кроме того, что ты за Юльку решил пришить Алескерова, но не смог. Это я правильно уловил?

— Он её изнасиловал.

— Изнасиловал? — не скрывая, удивился я.

Как её жених, хоть и бывший, я, конечно, должен был сейчас охренеть и не поверить его словам. Хотя нет, охренеть я должен был ещё тогда, когда он сказал, что любит мою невесту. Сейчас я должен уставиться на него в шоке, в ужасе, в потрясении. Но, как человек, что прожил с Юлией Пашутиной не один год, я именно удивился.

По-настоящему прочувствовать на себе каково это, когда тебя насилуют — это была чуть ли не её мечта, которой мне никогда не понять. Но Лиза была права: отчасти Юлька и правда была сумасшедшая.      

 — А ты уверен, что всё было именно так? Ты там был?

— Нет, — посмотрел на меня этот прямолинейный и бесхитростный как хук справа парень с подозрением. — Но я был у неё в больнице. И я знаю на что способен Алескеров. Это его отец нанял меня, чтобы я присматривал за ним. А я…

— Да, да, да, — отмахнулся я. — Я уже слышал: ты не справился. Давай, подбери сопли. Ты там что-то на счёт любви говорил. И давно вы с ней… любитесь?

— Ренат встретил её в баре с месяц назад. Мы там выпили, покурили и он предложил… «тройничок». А потом мы стали встречаться и без него.

Я скрипнул зубами, но в этот раз не удивился. Опять забилась на «слабо»? Если ещё и травка была замешана или прочая дрянь, то уровень бедовости в ней зашкалил за максимум. Выпрыгнуть в море с вертолёта, выйти из машины на полном ходу или вот устроить групповушку, кстати, не первую в её жизни, что бы там себе ни надумал этот смирный сейчас как телок детина — всё это про неё. Всё это я уже проходил. В какие только передряги она ни влипала. С каких только неприятностей я её ни вытаскивал. Но в этот раз она, похоже, превзошла сама себя.

— И ты значит, согласился третьим? Знаю, знаю, — усмехнулся я, когда он кивнул и покаянно опустил голову. — Тебе приказали. А ты не мог ослушаться. Ну и что дальше? Ты тогда был сверху снизу или между, когда у вас вдруг проснулись друг к другу чувства?

Он глянул на меня зло. И я, понимал, что играю с огнём, но сменить этот издевательский тон не мог. Наверно, именно так, болезненно-язвительно, и выражалось всё, что я чувствовал. Кислотная смесь отвращения, презрения, слегка уязвлённого самолюбия и, чёрт побери, жалости к этой отчаянной и безбашенной Юлѐ, а по совместительству своей бывшей невесте.    

— Дальше видео Алескеров обещал выложить в сеть, если она не отдаст ему какие-то акции, — он полез в карман брюк и припечатал к столу флэш-карту. — Вот это кино.

— Акции? — взял я в руки плоский прямоугольник. Твою мать! Ну вот теперь всё более-менее для меня прояснилось. — Это копия?  

Он мотнул головой.

— Единственная копия. Видео, снятое после той встречи в клубе.

— Предусмотрительно, — хмыкнул я.

Теперь я понимал даже больше, чем этот боец, которому наверняка не было равных на ринге, но его уложила на обе лопатки тщедушная девчонка. А я эту девчонку слишком долго и слишком хорошо знал.

Теперь я понимал, что это за акции, и зачем ей так нужна была беременность, о которой она мне солгала. А ещё, что у неё был запасной план. И он стоял передо мной и кривился от боли, натягивая окровавленную рубаху с прорехой.

— Я должен был убить его за то, что он с ней сделал.

— Но ты слабак, да. Тут не поспоришь. И бабу свою не защитил, и брата предал, — выдохнул я, теперь понимая и её страх, и ужас, когда она не хотела меня отпускать, и странные телефонные звонки. Не понимал я только слёзы. Много, очень много слёз, что она лила в последнее время.

Камиль на очередную поддёвку даже не дрогнул. Извлёк из другого кармана пластиковую коробочку с картой памяти и вложил в мою руку.

— Здесь то, чем можно достать Алескерова. Из-за чего с ним больше не общается даже отец. Если вам будет нужно, используйте это, и он больше никогда не встанет у вас на пути.

— Щедро, — кинул я, взвешивая в руке невесомую коробочку. — Только знаешь, что? Меньше знаешь, лучше спишь. Так что ты это забери, — вернул я в его ладонь карту памяти. — Если придётся, с Алескеровым я как-нибудь разберусь. Сам. А вот тебе ещё может пригодиться.

И честно, мне его было даже жаль. Ведь он Юльке поверил. Может, даже искренне её полюбил. И это гадкое чувство, когда не смог защитить любимую женщину, что его теперь ломало, — ни дай бог никому. Но она… любила ли она кого-нибудь по-настоящему?  

— Давай, счастливого пути, ковбой, — похлопал я его по могучему плечу, провожая у двери. И вручил пакет с лекарствами. — Таблетки, что доктор прописал, пей, не строй из себя героя, а то ещё рана загноится, загнёшься. И привет семье!

— Я думаю, она меня не любила, — неожиданно поднял он тёмно-карие, больные, тоскливые глаза.

«А ты не такой уж идиот, как кажешься», — вздохнул я сочувствующе.

— Она любит тебя.

— Она любит только себя, Камиль. Но, думаю, будет рада услышать, что ты жив. Что-нибудь ещё ей передать?

Он снова мотнул головой, а потом вдруг вспомнил. Полез в карман пиджака и достал бережно завёрнутый в пакет разбитый телефон.

Кивнул мне на прощание и пошёл, слегка прихрамывая и зажимая рукой рану.