Глава 12

Клим

В ту ночь мной овладевает бессонница. И дело вовсе не в привычке ложиться далеко за полночь. Просто я не могу не думать о том, что произошло. Как-то в голове не укладывается такая реакция Татки. Я всегда думал, что врачи — довольно циничные люди. Иначе в их профессии просто не выжить. Но Таткина боль такая сильная, что ее, кажется, можно потрогать руками. И я просто не понимаю, как она может продолжать свое дело, если принимает так близко к сердцу все то, что в ее профессии порой неизбежно.

А еще я сам довольно странным образом реагирую на происходящее. Будто оно касается меня напрямую. Нет, я не испытываю даже тени Таткиных чувств, но… при виде ее такой у меня начинают ныть зубы от бессилия и еще какого-то странного ощущения, природу которого я пока не могу понять.

Тата спит беспокойно. Ворочается с боку на бок, хмурит соболиные брови. И, если честно, я смотрю чаще на нее, чем в распечатки с аналитическим отчетом, который планировал изучить к завтрашнему совещанию. Откладываю бумажки, снимаю очки и, погасив ночник, выхожу из спальни.

Из гостиной, потягиваясь всем телом и зевая, выплывает Стасян. Я все еще не понял, как он оказался обрит едва ли не налысо. И даже не разобрался с директором гостиницы для животных, в которой его умудрились потерять. Так, устроил им грандиозный шухер в день возвращения из командировки — и на этом все.

Подхватываю кота на руки. Чешу за ухом:

— Это кто тут у нас такой усатый-полосатый? Проголодался? Пойдем… Я тебе мяска дам…

Прохожу в кухню, не прекращая глупой беседы с котом, и чуть притормаживаю, когда встречаюсь взглядом с отцом. А я-то думал, в кухне просто забыли выключить свет. Не тут-то было.

— Не спится?

Пожимаю плечами. Спускаю Стасяна с рук, и пока он ласково бодает мои ноги лбом, достаю из холодильника говяжью вырезку и молоко, гася в себе желание уйти, чтобы не продолжать беседу. В конце концов — это моя кухня.

— Много работы, — бросаю мясо на разделочную доску и поднимаю взгляд на отца.

— Саша говорил мне, что ты затеял. Признаться, я уже давно хотел предложить тебе присмотреться к этому направлению повнимательнее…

Ага! Заливай-заливай… Хотел он!

— Так почему же не предложил?

Наливаю молоко в стакан и ставлю в микроволновку. Сколько себя помню, с бессонницей я всегда боролся именно так — теплым молоком с медом.

— Наверное, потому, что любую мою идею ты воспринимаешь в штыки.

Растираю виски. Как же он меня бесит! Идеи… Да я не помню ни одного толкового предложения за последние… А хрен его знает, сколько лет. С тех пор, как я сместил отца, выкупив его долги, наверное, и не слышал. Впрочем, и до этого его идеи едва не довели компанию до банкротства. Так что хватит с меня.

— В штыки? Это когда же такое было?

— Да неважно. Вот… Посмотри, как у тебя будет время. Сашка сегодня успел пробежаться глазами. Вроде бы оценил.

— Это что? — кошусь на увесистую папку, лежащую на столе.

— Это все, что тебе сейчас может понадобиться, сынок. Это все… Анализ спроса. Технические решения… В общем, вся аналитика. Посмотри на досуге.

Отпиваю молоко из стакана, чтобы смыть образовавшуюся во рту горечь. Понятия не имею, что происходит. Просто не узнаю своего старика. Гулянки и бабы всегда интересовали его гораздо больше, чем бизнес. Так что же произошло?

— У тебя обнаружили рак?

Отец усмехается и качает головой.

— Нет? А что? Гепатит? ВИЧ? Ты умираешь?

— Не дождешься. Я еще повоюю. А это… — старик встает из-за стола и подталкивает ко мне злосчастную папку, — все же посмотри. Знаю, что ты обо мне невысокого мнения, но…

— О, вот только не надо! Тебя послушать — так я тебя незаслуженно чем-то обидел!

— Я не отрицаю своей вины, если ты об этом. Но ты же не из тех, кто позволит ее искупить, не так ли?

Отец уходит прежде, чем я успеваю спросить, какого черта он имеет в виду. Раздраженно бросаю мясо коту в миску, мою руки и, допив молоко, возвращаюсь в спальню. Глазам нужно немного времени, чтобы привыкнуть к окутавшей нас темноте. Укладываюсь рядом с Таткой. Эмоции клокочут, кипят в котле грудной клетки. Меня захлестывают воспоминания… Смерть матери, отстраненность отца, мои одиночество и неприкаянность, а ведь мне всего пять, и дальше с каждым днем становится только хуже. Порой мне кажется, что самая уникальная опция человеческого организма — способность забывать. Я бы с радостью забыл свое сиротливое детство. Загулы отца. И всех его баб. Но моя память — беспощадная сука.

Татка всхлипывает во сне и переворачивается на бок. Одеяло немного съезжает. Господи… Она же так и не оделась. В голубоватом свете луны я прекрасно могу рассмотреть контур ее груди. Спавшее было напряжение вновь сковывает низ живота. Член в просторных пижамных штанах заинтересованно приподнимается. В ушах звучат её приглушенные стоны и бессвязные мольбы продолжать. Не уверен, что она в полной мере отдавала отчет тому, что происходило. Поэтому, собственно, я и не довел ситуацию до логического завершения. И, видимо, не напрасно я себя тормозил. Жаль, что так вышло… Кажется, именно это она сказала? После всего…

Облизываю пересохшие губы. Протягиваю руку и касаюсь ее соска костяшками пальцев.

А мне не жаль! Мне не жаль. Правда… Мне хорошо рядом с ней. Не знаю, как это работает, но мне хорошо!

Веду рукой ниже. Чувствую себя гребаным извращенцем. Ведь она спит — совершенно измотанная и беззащитная. А я лапаю ее, как какой-то… Да к черту! Мы муж и жена, ведь так? Осторожно сжимаю грудь, спускаюсь по абсолютно плоскому животу, натыкаюсь на трусики и замираю так на пару секунд, коснувшись ее прохладного лба своим — горячим и покрытым испариной. Татка опять шевелится. Я замираю, будто воришка. Но она лишь забрасывает на меня ногу. Медленно выдыхаю. Заставлю себя прекратить все это безобразие и просто обнимаю ее в ответ. Ночка та еще, если честно… Ближе к шести сдаюсь. Понимаю, что не усну, и встаю с кровати.

Бреду сначала в душ, потом в кухню. Варю кофе себе и Татке. Возвращаюсь в спальню, удерживая по чашке в обеих руках. Толкаю задницей дверь и вот так, спиной, захожу в комнату.

— Привет…

Оборачиваюсь. Татка уже проснулась. И даже успела одеться. Не знаю, что испытываю по этому поводу. Я бы с радостью на нее полюбовался еще чуть-чуть, каких бы мучений это не стоило моему младшему другу.

— Доброе утро. Черный с молоком, без сахара? — протягиваю Татке чашку. Она слабо улыбается. Кивает мне и отводит взгляд.

— Спасибо. Знаешь, я… Наверное, я должна извиниться за вчерашнее.

— Ну-у-у, если хочешь меня обидеть, почему бы и нет?

— Я сорвалась… Набросилась на тебя…

— А я же так сопротивлялся!

Татка резко вскидывается. Поднимает на меня взгляд, замирает, пристально вглядываясь мне в глаза, а потом смеется и как-то так плавненько перетекает мне прямо в руки. Я осторожно составляю чашки на тумбу и глажу ее по мягким спутанным волосам.

— Спасибо тебе.

— Обращайтесь!

Татка всхлипывает и трясет головой. Маленькие руки сильнее сжимаются на моих боках. Так, похоже, у нас очередной виток истерики. А я небольшой в этом специалист.

— Тат?

— М-м-м?

— А что ты, собственно, разлеглась?

— А что надо делать? — шмыгает она носом.

— Как что? Шесть часов. Разве нам не пора на пробежку? Там белки голодные, и все такое.

Не то, чтобы я хочу повторить вчерашний забег, после которого у меня до сих пор болят ноги, просто не знаю, как еще мне ее отвлечь.

— На пробежку? Ты серьезно?

— Угу. Хорош валяться. Там такой чудный день!

Чудный день на деле оказывается совсем не чудным. Снег, укрывший вчера округу мягким пушистым покрывалом, тает, на глазах превращаясь в серую чавкающую под ногами кашу. С неба сыпется противная студеная морось. Татка ежится и, пряча голую шею от непогоды, зябко втягивает голову в плечи.

— Ну, вот, и где твой шарф? — ругаюсь я, натягивая капюшон ей на голову, и, как ребенку, затягиваю шнурок под подбородком. Глаза Татки подозрительно блестят, но я не успеваю уточнить о том, что опять случилось. Татка срывается с места и припускает вверх по дорожке, шлепая по талому снегу. Тяжело вздохнув, бегу за ней следом. Пять минут, десять. А она все бежит, и бежит.

— Тат, погоди! Давай передохнем!

Мои штаны уже мокрые от воды, лицо заледенело. А она будто меня не слышит и продолжает бежать. Окликаю её еще раз — безрезультатно. Собираю волю в кулак и, с трудом ее догнав, хватаю за куртку.

— Эй! Да что с тобой? — Разворачиваю Татку волчком и… — Черт! Ну, Татка… Ты чего?

Машет головой, отчего катящиеся по лицу слезы, меняют траекторию. Обнимаю, ее заледеневшее лицо прижимается к моей мокрой куртке. Наверное, не самое приятное ощущение. Но я не могу ее отпустить. Да и она льнет ко мне, как кошка.

— Ну, вот и как ты в таком состоянии будешь работать?

— Не знаю. Как-нибудь. Сегодня у меня нет операций. А там — выходные.

— Выходные у неё… — ругаюсь я, понимая, что ей явно не хватит двух дней, чтобы прийти в себя. — Тат, а ты о Германии думала? Может быть, ты все же поедешь со мной? Немного переведешь дух, и все такое…

Да, знаю, я не бог красноречия. Как-то не доводилось мне выступать в роли жилетки в таких ситуациях.

— Я пробовала выклянчить командировку.

— И что? — интересуюсь я, осторожно подталкивая жену к выходу из парка.

— А ничего! Запашный ненавидит меня… и вставляет палки в колеса.

— Ну и хрен на него. Ты же можешь взять отпуск? Далась тебе эта командировка!

— Так ведь в этом случае мне никто и ничего не оплатит!

— А муж тебе на что? — закипаю, как чайник.

Татка запинается, косится на меня и, стряхнув слезы, фыркает:

— Уж точно не затем, чтобы оплачивать мои расходы.

— Ты что, из этих… феминисток? — последнее слово из моих уст звучит, как ругательство, но я правда не понимаю, в чем её проблема. Мужик я, или кто?

— Я просто не хочу перекладывать свои проблемы с больной головы на здоровую. Может быть, мне сейчас и впрямь нужно развеяться. И мне не помешает эта поездка, но… в таком случае, я сама за себя заплачу.

Вот и что тут скажешь?! Чертыхаюсь.

— Ну, и чего ты злишься?

— Я гребаный Форбс, если ты не в курсе! — завожусь все сильней.

— И что? — шмыгает носом моя женушка. Не знаю, может, прогулка в такую погоду и была довольно бредовой идеей, но она явно пошла ей на пользу. По крайней мере, Татка прорыдалась, и из ее глаз ушло пугающее равнодушие, уступив место какому-то ну вот прямо ослиному упрямству.

— А то, что зачем мне деньги, если я не могу их тратить?

— Почему не можешь? Трать, бога ради. Вон, у тебя сколько нахлебников. А мне твои деньги не нужны!

— А что нужно?! — рычу я, дергая на себя дверь в парадное.

— Просто ты… — шепчет эта глупая и мышкой шмыгает мимо меня. А у меня в ушах звенит это её «Просто ты»… И поверить в это, конечно, хочется, но… Я давно уже не верю в сказки. «Просто я» никогда и никому не был нужен. Каждый раз я, Клим Терентьев, шел в комплекте к чему-то большему. Статусу, возможностям, бабкам… Этот список можно продолжать до бесконечности. Так что, нет. Я не верю Татке, хотя не отрицаю вероятности, что ей хочется думать именно так. Может быть, до конца еще не понимает, какие возможности для нее открывает брак со мной. Но ведь она поймет! Уже совсем скоро. Есть ли шанс, что это её не испортит? Может быть… Совсем небольшой. А если так, зачем я решил дать шанс нашему браку? Потому что верю в нее чуть больше, чем во всех остальных? А на чем основана эта вера? Не знаю! Все так запутано…

Захожу в парадное. Бреду за Таткой к лифтам.

— Так я даю распоряжение купить нам билеты? Виза у тебя есть?

— Угу. Только мне в эконом-классе.

— Да господи! — взрываюсь с новыми силами.

— Или я никуда не полечу! Я серьезно, Клим. Бизнес — я не потяну. А тебе платить не позволю. — Я открываю рот, чтобы возразить ей, но Татка накрывает мои губы ладошкой и, покачав головой, мягко замечает: — Пожалуйста, не спорь. У меня на это нет сил. Пожалуйста…

Затыкаюсь. Эконом — так, эконом!