Глава 20

В жизни каждого человека существуют некоторые знаковые этапы, после которых всё и навсегда меняется: встреча с любимым человеком, рождение детей, взлёт и крах бизнеса, болезни и смерти. Жизнь, текущая по накатанной, спотыкается в таких вот судьбоносных точках, и, резво меняя вектор, продолжает свой стремительный бег. Для меня последней точкой становится Котькина болезнь, и вот теперь — намек на её выздоровление. После стольких дней непрекращающегося кошмара такие новости ложатся на душу целительным бальзамом. Трудно не поддаться эйфории, которая пузырится в груди и щекочет горло. Мне приходится постоянно себя одёргивать, лишний раз напоминая о том, что радость фальстартом чревата своими последствиями. Это что-то в крови, в наших генах, — страх о том, что за всё хорошее рано или поздно придётся платить.

На сковороде весело шипят оладушки. Я пеку их, пританцовывая, и искоса наблюдаю за сидящей на стуле Котькой, которая, задумчиво пожёвывая карандаш, слегка качает головой в такт льющемуся из колонки треку.

— Нет. Мне не нравится…

— Что не нравится, Коть?

— Эта аранжировка. Нужно что-то новое. Модное. А папа…

— Устарел? — раздвигаю губы в весёлой улыбке.

— Да нет. Просто вцепился в этого Кирилла, как клещ. Да, он классный саунд-продюсер, но когда один человек работает со всеми артистами лейбла, мы становимся слишком похожими друг на друга.

— Найди другого саунд-продюсера.

— Ты шутишь?

— Почему сразу шучу?

— Папа расстроится, — хмурится Котька. — Он считает, что разбирается в текущей ситуации лучше меня. Но знаешь, — Котька понижает голос и пугливо оглядывается, будто опасаясь, что отец, которого здесь даже нет, её услышит, — именно твоя рекламная стратегия позволяет мне оставаться в музыкальном топе.

— Надо будет вспомнить тебе эти слова, когда наступит время выставлять счёт.

— Мама! — хохочет Котька. Вскакивает со стула и, подлетев ко мне, обнимает за талию и начинает кружить по комнате. Я шутливо отбиваюсь от её загребущих рук, опасаясь, как бы не сгорели оладьи. Котька смеётся пуще прежнего, резко дергается и… медленно начинает заваливаться вбок.

— Эй, ты чего? — сиплю я, не иначе как чудом успев её подхватить в падении. — Тебе плохо?

Котька некоторое время молчит, будто прислушиваясь к себе, затем неуверенно отвечает:

— Нет. Просто голова закружилась. Ничего серьёзного.

— Точно?

— Угу.

Воздух наполняется запахом подгоревшего теста. Бегу к плите. Сметаю со сковороды оладьи на бумажную салфетку, чтобы избавиться от лишнего жира.

— Наверное, от голода. Иди поешь. А Мир с Олегом? Не проголодались, что ли? — на нервах я всегда тараторю больше обычного.

Котька медленно идёт за стол. Тот уже накрыт к завтраку. Я раскладываю оладьи по тарелкам, украшаю свежими ягодами, достаю початую банку сметаны из холодильника — не пропадать же добру.

— Мир! Олег…

— Я здесь! Что у вас сгорело? — морщит нос Мирон, заглядывая в кухню.

— Садись за стол. А Олег где?

— Он опять с кем-то ругается по телефону.

— Коть, ты не знаешь, что там у него не ладится?

Котька поднимает на меня взгляд. Недоумённо моргает, будто я заговорила с ней на каком-то незнакомом ей языке.

— С отцом, наверное, собачится.

Да уж. Сложные у них отношения. С опаской кошусь на дверь, из-за которой и впрямь до нас доносятся разговоры на повышенных тонах.

— Ешь, а то остынет, — пододвигаю тарелку к дочке. Та кивает, макает оладью в сметану, отправляет в рот, меняется в лице… и в ту же секунду её тошнит.

— Господи! — вскакиваю я.

— Мам… — пугается Мир.

— Всё хорошо, — отрезаю я незаслуженно резко. — Принеси из кладовой тряпку и набери в ведро воды. Котя, Котечка, маленькая, где-то болит, да? Мутит? Ты, может, что-то несвежее съела?

— Нет. Дай я сама здесь… приберусь.

— Не надо, я же вижу, как тебе нехорошо. Просто посиди. Здесь дел на пару минут.

Я быстро стираю со стола желчь. В комнату заглядывает зять. Он слишком зол, поэтому не сразу понимает, что что-то не так.

— Котьку вырвало.

— Об этом правда нужно всем сообщать?! — злится та.

— Конечно! Ты же знаешь, что нам нужно внимательно следить за твоим здоровьем.

— Это просто отравление.

— Может быть. Но нам лучше об этом рассказать Денису Николаевичу, как считаешь?

— Я считаю, что ты раздуваешь из мухи слона. — Котька хмурится и зло вырубает колонку. — И вообще, раз моё лечение в прошлом, мы, наверное, можем вернуться домой.

Ну и что это означает? Уж не думает ли она, что я стану её удерживать? Столько вызова в голосе! Надо же… А ведь по факту они сами напросились ко мне пожить, когда прижало.

— Как хочешь, Коть. Если нужно помочь со сборами — обращайся.

— А ты чего молчишь, Олеж?

— Мне сейчас только очередного переезда не хватало.

— Ну, вот! У тебя опять одна работа на уме.

— Я просто не понимаю, куда спешить. Мы до конца даже не уверены, что у тебя ремиссия.

— Я уверена!

— Не сомневаюсь, что ты хочешь так думать, но лучше ещё всё сто раз перепроверить.

— Почему у меня такое чувство, что ты всё время меня хоронишь?

— Господи, какой бред. Я отказываюсь это слушать. — Олег держится из последних сил, но выходит это у него весьма условно.

— Так не слушай! Давай! Убегай. Может, помочь тебе собрать манатки? Думаешь, я не знаю, что ты планируешь меня бросить?

— Катя, немедленно перестань! — вмешиваюсь, хотя давала себе зарок никогда этого не делать.

— Я знаю, о чём говорю! Он работу за бугром ищет.

— Потому что я вздёрнусь, если ещё хоть день проработаю под началом отца! А в Америке… Мы можем начать всё заново. Ты учиться хотела, так? В Нью-Йорке лучшие школы искусств. Я не планирую от тебя сбегать, господи. Я хочу провести эту жизнь с тобой. Что ещё я должен сделать, чтобы ты в это поверила? Что ещё я, мать его, должен сделать?!

Не выдержав, Олег изо всех сил бьёт кулаком в стену. На сбитых костяшках тут же выступает кровь. Я зачарованно гляжу, как на его загорелых руках собираются маленькие рубиновые капли. Пока он неосознанным жестом не вытирает их о свои брюки. Это ужасно. Хуже только то, что свидетелем конфликта становится Мир. Я увожу его, оставляя Котьку с Олегом наедине, а как только выдаётся такая возможность, хватаю сына в охапку и линяю из собственного дома подальше. Может это и трусливая позиция, но я не знаю, чем могу им помочь. Я вообще не узнаю свою дочь в последнее время. Она никогда не была такой подозрительной и откровенно злобной.

Остаток дня мы проводим у моей бывшей свекрови. Самое странное в разводе после долгих лет совместной жизни как раз то, что развестись ты можешь только со своим мужем. А вот от комплекта, который к нему прилагался, — родителей, братьев, сестёр, всех тех, к кому ты вынужденно за это время притёрся и даже полюбил, — так вот ну как ты разведёшься с теми, кто давно стал неотъемлемой частью жизни? И особенно если с этими людьми тебе повезло. Например, как мне с Аллой Сильвестровной.

— Саша!

— М-м-м, — задумчиво веду ложкой по ободку чашки. Красивый чайный сервиз моя свекровь купила ещё в прошлом веке во Франции. Теперь это самый настоящий антиквариат.

— Ты Борьку что, и правда навсегда отшила?

— Он не оставил мне выбора.

— Да я уж поняла, что он что-то начудил… — Алла Сильвестровна аристократично взмахнула рукой: — А теперь вот пропадает. Смотреть на него больно. Осунулся, похудел. Может, ты бы всё-таки дала ему шанс? Вижу ведь, что и ты не отболела.

Что можно ответить на просьбу матери, беспокоящейся о своем сыне? Кем надо быть, чтобы сказать: «Нет, вы знаете, пусть он теперь как-то сам»? Учитывая, что до этого Алла Сильвестровна никогда и ни о чём меня не просила, она наверняка в отчаянии.

— Я не могу ничего обещать, вы же понимаете… — похлопываю по старческой, унизанной драгоценными перстнями руке. Свекровь кивает в ответ. Постепенно наш разговор переключается на другие, более безопасные темы, и так он нас увлекает, что мы не замечаем, как на город опускается ночь. Гляжу на уснувшего сына.

— Ничего, если я Мира у вас оставлю? Не хочется будить.

— Конечно. Если есть желание — и сама оставайся. Что на ночь глядя куда-то ехать?

— Нет, мне надо домой. Там Котька… В общем, за ней глаз да глаз нужен.

Город не спит, несмотря на позднее время. По улицам бродят люди, сидят на верандах летних кафе — болтают и смеются. К вечеру жара немного спала. Я не стала включать кондиционер в салоне, но открыла окна, впуская в салон тёплую летнюю ночь и чужие голоса, которые, заполняя собой эфир, вытесняют из души одиночество.

Дома на первый взгляд тихо. Я выдыхаю, понимая, как сильно была напряжена всё это время. Снимаю обувь и тихонько шагаю мимо собственной спальни, где обосновались Котька с Олегом. Из-за двери доносятся странные звуки. Поскольку в этой самой комнате, на этой самой кровати, лично у меня секса не было, я далеко не сразу понимаю, что его издаёт постукивающая о стену спинка кровати. Щёки обжигает. Это, конечно, ужасно неловко, но в то же время… Я так рада, что у них всё как-то в этом смысле наладилось. Выдыхаю и делаю ещё шаг, когда ритмичный стук резко обрывается. Сначала в комнате воцаряется тишина, потом я слышу звенящий Котькин голос. А следом дверь открывается и из неё выскакивает Олег, на котором из одежды — лишь прижатые к паху трусы.

— Что случилось?

Зять диковато улыбается.

— Ничего. Просто мою жену от меня тошнит.

— Её и утром тошнило, — напоминаю я. — Думаю, завтра нам нужно рассказать об этом её врачу.

— Да… — Олег проводит ладонью по взмокшим волосам. — Завтра… Обязательно. А сегодня? Что мне делать сегодня, Саша? Вот с этим! Она ж меня в импотента скоро превратит… — он хватаем мою руку и силой прижимает к своему паху. Там всё спокойно, наверное, произошедшее на него и впрямь подействовало, как холодный душ. Ох, как же это чревато последствиями.

— Олег…

— Слышать ничего не хочу. Я в душ.

Иду к себе. Прислоняюсь лбом к двери. Как же это всё сложно! Дышу часто, вслушиваюсь в тишину. Которая раз за разом прошивается посторонними звуками. Едва слышным шумом воды, шагами, и опять разговорами на повышенных тонах, в которые я боюсь лезть. Выжидаю ещё где-то час после того, как всё стихает. И иду в ванную в надежде согреться. Идущий откуда-то из-под рёбер холод заставляет зубы стучать, несмотря на липкую жару в квартире. У Котьки слабый иммунитет, я банально боюсь включать кондиционер, когда она дома. Боюсь, что мы принесём в дом какую-нибудь заразу, и поэтому по сто раз на дню обрабатываю руки. Во мне по-прежнему живёт миллион страхов. Которые возникают, когда у тебя появляется ребёнок, а потом следуют с тобой неотступно всю дальнейшую жизнь.

Вода и впрямь согревает. Я наспех вытираю тело, чтобы не успеть замерзнуть. Надеваю банный халат, отработанными до автоматизма движениями наношу крем. И, широко зевая, выхожу из ванной. Глазам нужно некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. Наверное, поэтому я не сразу замечаю широкоплечую фигуру, крадущуюся к двери. Гашу в себе первоначальный порыв — закричать. Воров в этом хорошо охраняемом жилом комплексе не может быть по определению. Да и вряд ли бы грабитель решил унести свою добычу в чемодане, а значит… Мой зять решил сбежать посреди ночи.

— Олег… ты куда это собрался?

Он замирает. Но ко мне не оборачивается.

— По делам. — Голос хриплый, как будто посаженный.

— Какие у тебя дела в четвёртом часу? — в моём тихом голосе отчётливо слышны истеричные нотки. Еще немного — и я, как Котька, брошусь ему наперерез, чтоб оттеснить от двери.

— Хочу немного развеяться.

Кого он хочет обмануть? Он хочет не развеяться. Он хочет самоутвердиться. За счёт первой встречной.

— Не делай этого. Ты потом пожалеешь.

— Знаешь, а ведь ты можешь меня остановить.

— Нет… — я пячусь. — Нет, — качаю головой и бросаюсь прочь забыв, что хищник только этого и ждёт от своей потенциальной добычи.