Глава 21

Он преследует меня по пятам. Как изголодавшийся лев — антилопу. Адреналиновый выброс в крови максимально обостряет все мои чувства. До двери всего ничего. Пальцы сжимают ручку, острое ребро которой до боли врезается в ладонь. В комнате темно, но я слепа не от этого, всему виной страх. Наваливаюсь на дверь, чтобы захлопнуть ту прежде, чем Олег сумеет проникнуть внутрь. Да только силы не равны. И буквально пару секунд спустя дверь отскакивает, ударяясь об ограничитель. Тишину ночи простреливает удар, который запросто может разбудить Котьку! Мы с Олегом застываем друг напротив друга, настороженно вслушиваясь в наполняющие квартиру звуки. Наше хриплое надсадное дыхание, проникающий в приоткрытую форточку шум большого города, стук дождя в жесть… И ничего больше. Кажется, пронесло.

Убедившись, что мы не рискуем быть застигнутыми врасплох, Олег проворачивает защёлку на двери.

— Н-нет, — трясу головой. — Т-ты чего? — пячусь, хотя отступать некуда и уже очень скоро мои ягодицы упираются в подоконник. Как зачарованная наблюдаю за приближением Олега, выставляю перед собой руки в уже, наверное, бессмысленной попытке его оттолкнуть. Но он неумолимо приближается. Мои ладони касаются горячей, каменно-твёрдой безволосой груди. Пальцы конвульсивно сжимаются, став пугающе чувствительными.

— Да, о да. Погладь меня… — Олег бодает меня головой, как большой-большой кот. Такой ласковый мальчик. Совсем не такой, каким он был в наш первый раз. Видно, что и впрямь соскучился по чужому теплу. Целует за ухом, сильней вжимая в подоконник, и осторожно опускает бретели ночной сорочки с плеч.

Мне кажется, под его пальцами моё тело становится совершенно другим. Мышцы наполняются силой, кровь кипит, грудь тяжелеет, а соски становятся настолько твёрдыми, что за них цепляется шёлк сорочки. Олегу приходится сдернуть ту рывком. Ткань с силой проходится по воспалённым вершинкам, причиняя мне мучительную боль.

— Не надо, — пищу я едва слышно, но он, кажется, вообще меня не слышит. Заворожённо пялится на открывающуюся его взгляду плоть и облизывает губы.

— Как красиво… Какая ты красивая, боже.

И тянет… тянет свои руки ко мне. Ощупывает небольшие холмики пальцами. Трогает саднящие вершинки. Будто проверяя, как они отреагируют на ласку. А убедившись, что всё идет как надо, зажимает между большим и указательным пальцем и с силой выкручивает. Я всхлипываю. Это невыносимо — остро, больно, порочно, немыслимо…

Собравшись с силами, я всё же каким-то чудом умудряюсь оттолкнуть Олега. Делаю шаг в сторону, он ловит меня за руку. Оттесняет к стене и прижимает к ней собственным телом. Щёку обжигает его горячее надсадное дыхание.

— Ну и долго ты будешь играть в эти игры? — шепчет мне в ухо. Лижет мочку, кусает, как зверь. Что ему ответить? Я двух слов связать не могу. Я целиком и полностью концентрируюсь на его руках, ползущих вниз по моим бёдрам. После ванны я не успела надеть трусики, и если он только чуть поднимет подол…

— Я не играю!

— Играешь. Но я не понимаю — зачем. Ты уже на всё… на всё согласилась.

Может быть. Но тогда это была довольно туманная перспектива, тогда как сейчас, когда его пальцы нашли влажную кнопочку клитора и стали играть им…

— Н-нет… Пожалуйста. Это неправильно.

— Кто сказал? Перестань. Это обычная физика. Тебе же хорошо. Ты такая мокрая, Саша…

— Не-е-е-ет! — я бьюсь. Два пальца проталкиваются внутрь.

— Горячая. Узкая. Такая узкая…

— Уйди. Не делай этого. Ты пожалеешь! — я на грани истерики и мой голос мелко-мелко дрожит.

— Об этом? — я ощущаю за спиной какую-то возню. Шелестит бельё, которое он приспускает. Невольно я зажимаюсь, не желая, чтобы это продолжилось, но он отвешивает мне хлёсткий шлепок по заднице. От неожиданности я на миг расслабляюсь, а когда вновь беру себя в руки, Олег уже у цели. Миг — и моё тело впервые содрогается под его остервенелым натиском. Мышцы нехотя расходятся, он врывается в меня и с оттяжкой выходит.

— Не-е-ет… — хриплю я.

— Да, — дышит в шею, кусает выступающий позвонок на затылке и наносит ещё два безжалостных удара. — О, да…

— Что же мы делаем… Что я делаю?

— Ты делаешь мне хорошо-о-о… — отвечает Олег, томно растягивая гласные на выдохе.

И что на это ответить? Не знаю. Ему-то, может, и хорошо, а я не могу собрать себя в кучу. Происходящее — будто кошмарный сон, но я не могу проснуться. Моё тело мне не принадлежит… Мои желания никого не интересуют. Его руки мнут бёдра, бока, он заставляет меня прогнуться и откинуться на себя, чтобы удобнее было терзать грудь. Щипать её и мять, дрожа от пульсирующей внутри похоти.

Я больше ничего не говорю, понимая всю бесперспективность этого занятия. По лицу катятся слёзы и капают на грудь, с которой он играет. Голова дёргается туда-сюда. Как у сломанной куклы. Движения за спиной убыстряются. Дыхание вконец сбивается, Олег что-то бессвязно шепчет. Слух выхватывает что-то вроде:

— Боже мой, вот так… Вот так. Сожми. Чёрт, как же хорошо…

Я — марионетка. Мое дело — чутко реагировать на команды кукловода. Он просит «сожми» — и я сжимаю мышцы. И ещё, и ещё, желая только одного: чтобы это поскорее закончилось.

— Ты на таблетках? — хрипит, не сбавляя темпа. Меня окатывает холодной волной.

— Нет! — сиплю в ответ. Олег чертыхается, выходит и выплёскивается мне на спину.

— Сашка… Сашенька. Господи… Какая же ты… Как хорошо…

Олег опирается одной рукой в стену, чтобы мы не свалились, а другой втирает себя в мою кожу. Я всхлипываю. Меня колотит.

— Всё-всё… Уже всё хорошо. Ведь хорошо? — Я молчу, ненавидя в этот самый момент нас обоих. — Саша…

— Если ты захочешь повторить этот номер, озаботься хотя бы презервативом.

— Саша…

— Уйди, пожалуйста. Ты же получил, что хотел? Теперь… т-ты… м-можешь просто оставить меня в покое?

— Значит, вот какую тактику ты выбрала?

— О чём ты? — Я одёргиваю подол, возвращаю бретельки на плечи.

— Корчишь из себя невинную жертву? А я, выходит, палач. Или насильник?

Мне хочется крикнуть: «А сам ты как думаешь?», но я же понимаю, что этим вопросом окончательно всё разрушу. И тогда моя жертва вообще утратит всякий смысл. Поэтому я шепчу:

— Нет. Я так не думаю. Просто… всё это сложно.

Олег скользит по мне пытливым, придавливающим к земле взглядом.

— Я понимаю. Но мы со всем справимся.

С чем мы справимся? Господи, с чем?! Мне хочется орать, лезть на стены, выть на луну. А вместо этого я лишь сухо киваю.

— Возвращайся к Котьке, не то…

Не то она что-нибудь заподозрит. И возненавидит меня, вряд ли сумев понять, чего мне стоило происходящее. Я и сама пока еще не понимаю. Чувствую себя мерзко, как никогда до этого.

Дверь за Олегом закрывается с тихим щелчком. Я отхожу к окну, хотя лучше бы мне было помыться. Мы живём высоко, аж на восемнадцатом этаже. Машины внизу кажутся совсем игрушечными. А люди и вовсе размером с мурашек. Правда, сейчас их вообще не видно. За окном раннее сонное утро. И, как всегда, когда всё становится хуже некуда, идёт дождь. Тревожный знак, хотя я и не верю в знаки.

Телефон звонит, когда я готовлю завтрак. Котькин врач. Ещё и в субботу. Это явно не к добру.

— Денис Николаевич? Доброе утро.

— Доброе.

— Что-то случилось?

— Можно и так сказать. Но это не телефонный разговор, вы можете подъехать?

— Только я? — вытираю вспотевшие руки о повязанный на талии фартук.

— Вообще у меня разговор к Катерине, вас я набрал потому, что не могу до неё дозвониться.

— Ясно. К которому часу ей нужно быть?

— Можем встретиться прямо сейчас. Я после ночного дежурства, так что…

— Хорошо. Будем. Но к чему нам хотя бы готовиться?

— Я всё расскажу при встрече.

Руки дрожат. Я всё утро гадала, как появлюсь Котьке на глаза, что скажу после всего случившегося. Я придумала столько сценариев! И теперь мне их все придётся пересмотреть.

Деликатно стучу в дверь.

— Ну кто там в такую рань? — звучит недовольный голос Котьки.

— Это я, малыш. Извини, что беспокою, но к тебе не мог дозвониться Королёв. Он просил сегодня подъехать.

— Зачем?

— Не знаю. Но думаю, что нам лучше поторопиться.

— Он как-то аргументировал это спешку? — вмешивается в разговор Олег. Не глядя на него, отвечаю:

— Нет. Сказал, что это не телефонный разговор. Давай, Коть, собирайся.

— Не хочу я никуда ехать!

— Значит, поеду я, — отрезаю, порядком устав от капризов дочери, которую в последнее время будто подменили.

Пока я одеваюсь, доготавливается запеканка. В последний момент, когда я уже обуваюсь, из своей комнаты выходит Котька с мужем.

— Передумала?

— Надо узнать, чего ему надо.

— Одной машиной поедем? — этот вопрос я адресую Олегу, всё так же на него не глядя.

— Я поведу.

— Да без проблем.

Я так волнуюсь, что не слишком-то горю желанием садиться за руль. Мысли разбегаются, в таких условиях контролировать ситуацию на дороге становится по-настоящему сложно.

Доезжаем быстро. Утро субботы — то самое чудное время, когда пробок в городе нет. Идём нога в ногу по уже проторенной дорожке к кабинету Королёва. В кабинете стоит запах какой-то снеди. Ясно, что тот поел как раз перед нашим приходом.

— Нам подождать в коридоре?

— Нет-нет, — машет руками Денис Николаевич. — Проходите.

Я оглядываюсь через плечо. Котька в очках и капюшоне, натянутом на самые глаза. Бог его знает, о чём она думает или что чувствует сейчас — ничего не понятно за этой маскировкой.

Мы рассаживаемся по обе стороны стола, в торце которого располагается Королёв, и он начинает сразу, без проволочек, не давая нам отдышаться. Ему-то что? Он это делает в день по несколько раз. А мы… Мы не каждый день слышим:

— Вы всё врёте! Нет у меня никакой опухоли!!! Где матка, а где мозг?!

— Катя… Пожалуйста, не надо, — я хватаю дочь за руку, тяну на себя, чтобы успокоить. Чтобы напитать её собственной силой, которой во мне самой осталось чуть-чуть.

— Мы же читали, что такое осложнение возможно, так?

— Дерьмо это всё! Самое настоящее дерьмо… Ненавижу! Я это все ненавижу.

Котькины «ненавижу» в последнее время я слышу гораздо чаще, чем её «люблю». Она сметает со стола доктора сложенные в аккуратные стопки бумажки и вылетает за дверь. Я наклоняюсь, чтобы их собрать. Меня трясёт. Есть ощущение какой-то дыры в груди, через которую стремительным потоком уходит тепло из тела.

— Из-звините её, доктор. В последнее время Котьку будто подменили.

— И как давно вы это заметили?

— Как давно? — Растерянно провожу по лицу руками, гляжу в спину помчавшегося за женой Олега. — Н-не знаю. А разве это важно?

— Ещё как. Опухоли мозга могут сопровождаться некоторыми синдромами нарушения сознания.

— Хотите сказать, у неё что-то вроде делирия?

— Пока об этом рано судить. Но если вы замечаете резкое изменение образа её мыслей или действий, или отсутствие последовательности в них, агрессию…

Я скрючиваюсь, под предлогом сбора тех самых разлетевшихся бумажек, чтобы никто… никто не заметил, как мне на самом деле плохо, и довольно холодно отвечаю:

— Замечаю. Но я не думала, что виной всему опухоль в её голове.

— Я понимаю.

— И что же нам с этим делать?

— Лечить. И молиться, чтобы это лечение подействовало. Кате нужно будет лечь в больницу. Начнём с облучения. А после определимся, нужна ли операция.

— Ладно. Я поняла. Это Котькины бумажки? Их нужно забрать?

— Да.

— Хорошо. Я… поговорю с ней.

— Александра Ивановна, это всё хорошо, но мне кажется, вам самой нужна помощь.

— Мне? Нет, что вы. Я обойдусь. Обойдусь…

Кого я хочу в этом убедить? Себя? Да, пожалуй. Складываю бумажки в сумку, дёргаю молнию и, закинув сумку на плечо, шагаю к выходу. В коридоре ни Котьки, ни Олега. Спускаюсь по лестнице вниз, выхожу на улицу. Дело идёт к обеду, но солнце уже не палит так сильно, как ещё неделю назад. Скоро осень… Котька с Олегом сидят на скамейке в дальнем конце больничного парка. Она сама не своя. И, вполне вероятно, что дальше будет только хуже. Котька ещё жива, но моя дочь, моя маленькая светлая девочка, будто по капле из неё выходит. Сколько же мне понадобится сил, сколько ей — и нам всем — понадобится, чтобы это всё пережить? Есть ли конец у этой боли? Есть ли у неё конец…