Глава 7

— Твою мать! Ты как, в порядке?

Я киваю. На обратной стороне зажмуренных век взмывают искры. Ощупываю скулу пальцами.

— Нужно лед приложить.

— Пойдем! — Олег хватает меня за руку и тащит за собой по коридору. Я, конечно, успела немного смягчить удар, вовремя отскочив, но избежать его полностью не получилось. Тянусь к морозилке. — Сядь… те. Я все сделаю сам.

Послушно усаживаюсь на стул. Интересно, сколько времени понадобится современным женщинам, чтобы избавиться от этого пещерного рефлекса — делать то, что говорит мужик? На автомате. Прежде чем успевает включиться мозг, способный пресечь на корню эту постыдную готовность покориться чужой воле?

— Обмотай только полотенцем. Ой… — морщусь, когда щеки касается кусок замороженной вырезки.

— Извини… те. Я не знаю, как так получилось.

— Ты просто распсиховался.

Олег застывает, зарывшись пятерней в волосы. Медлит, будто готовится мне возразить, но, в конечном счете, напротив, неожиданно соглашается и снова переходит на ты.

— Да. Наверное. Ч-черт. Думаешь, синяк будет?

— Если и будет, то небольшой. Я не успела подойти к двери ближе, — вру, не желая признаваться в том, что подслушивала.

— Впредь постараюсь вести себя потише.

— Да мне-то что? Я про Котьку подумала, вот и решила посмотреть, что случилось. Часто у вас такое?

— Как сказать. Отец, как и ты в свое время, не видит причин со мной считаться.

Я вскидываю взгляд. Неужели это тот самый повод? Наконец все прояснить.

— Извини. Мне жаль, что так вышло. Я не хотела задеть твоих чувств, — шепчу, облизав пересохшие губы.

— Ты вообще о них не думала. Я даже не понимаю, зачем тебе понадобился. С таким же успехом ты могла помастурбировать.

Моя челюсть шокированно отъезжает, а взгляд устремляется к двери, которую никто из нас не посчитал нужным прикрыть, как следует.

— Тише ты! — шикаю я. — Господи! Как ты можешь меня в этом обвинять?! Ты же сам хотел исключительно секса. Ну?! Разве я не права?

— Нет.

Я смотрю на него и не верю. Он не может говорить об этом всерьез!

— Послушай, теперь ведь это не имеет значения, правда? Вы — отличная пара с Котькой. И знаешь, я никогда тебе этого не говорила, но я правда очень рада, что ты у нее есть. Да-да, ей с тобой по-настоящему повезло…

— Неужели я это слышу?

Вскакиваю, как будто меня поймали на чем-то постыдном. Олег, сидящий все это время у моих ног на корточках, отшатывается и, чтобы не упасть, упирается ладонью в пол.

— Коть… Ты чего встала? Проголодалась, да?

— Нет. Да ты говори-говори, я с радостью послушаю.

— Что послушаешь, милая?

— Ну, как что, мам? Как ты нахваливаешь моего мужа, ясное дело. Я уж думала, вы с папой никогда не одобрите мой выбор!

Котька ныряет в объятья Олега. Потирается носом о его грудь. Кажется, и впрямь ожившая, порозовевшая даже. А то ведь бледная была — жуть! Мои страхи отступают под натиском охватившего меня облегчения.

— Глупости какие, Коть.

— Слушай, а что у тебя с лицом?

— А это Олег мне отомстил за то, что мы с твоим отцом его не сразу приняли. — Котька комично выпучивает глаза. Я смеюсь. — Да шучу я! Просто небольшой инцидент с не вовремя открывшейся дверью. Уже все хорошо.

— Если бы! Ты, кажется, опухаешь. Может, вызовем скорую?

— Зачем?

— Вдруг у тебя кость треснула, или еще что-то?!

— Ну, ты тоже придумала. Оно уже почти не болит. Давай-ка я тебе все-таки положу поесть. Что, Олег зря старался?

— Вот именно, Кать. Давай, — присоединяется к уговорам мой зять. Пусть мы до конца и не обсудили нашу проблему, но прояснить главное все же удалось. Котька — на первом месте. А все, что было между нами — осталось в прошлом. Меня это более чем устраивает.

— Тогда и себе накладывайте!

— О, нет. Я ужинала в ресторане. Не буду вам мешать, — возвращаю замерзшее мясо в холодильник и устремляюсь к выходу.

— Только не говори, что у тебя было свидание!

— Хорошо. Не скажу, — покладисто соглашаюсь я.

— Мам, ты знаешь, к чему я веду! — возмущается в спину Котька.

— Нет. Понятия не имею.

— Ну, ты к папе все-таки присмотрись, а? Он же у нас такой красавчик.

— Смотрю, тебе не надоедает нас шипперить.

— Как может такое надоесть? У меня на вас грандиозные планы!

Подхожу к дочке, обхватываю ее округлую щеку и звонко целую в нос:

— Побереги силы для более стоящих идей, ага?

— А эта чем не стоящая? Олег, ну, хоть ты ей скажи! Папа — красавчик, правда?

— Спокойно но-о-очи! — я вымученно смеюсь, машу рукой и выхожу из комнаты. По привычке сворачиваю к спальне. Но опомнившись на полпути, толкаю злосчастную дверь в кабинет. Из зеркала на меня смотрит хорошенько приложенная жизнью женщина. Круговерть последних дней так меня закрутила, что я совершенно махнула на себя рукой. Я сколько угодно могу доказывать Котьке и всем остальным, что моя молодость в полном разгаре, но правда в том, что с каждым годом поддерживать свежий вид лица для меня становится все сложней. Да, при желании я и теперь могу сойти за девушку лет на десять моложе, но сейчас я выгляжу на все свои тридцать восемь.

Избежать последствий столкновения с дверью мне до конца не удается. Благо макияж делает синяк практически невидимым. На следующий день я задерживаюсь в офисе, домой приползаю ближе к ночи. Меня хватает на то, чтобы проверить Котьку. И попытаться выгнать Мира из их с мужем пальни. Тот, оказывается, не шутил, говоря отцу, что хочет освоить какую-то новую программу. Когда я, постучав, вхожу, Олег что-то терпеливо ему объясняет, тыча пальцем в огромный компьютерный монитор, который здесь появился в мое отсутствие.

— Мир, уже одиннадцатый час. Давай-ка, отправляйся к себе.

— Ну, ма-а-ам.

— Давай-давай. Слышать ничего не желаю. Я тебя потом разбудить не могу. И в школе спишь на уроках.

— И ничего я не сплю.

— Ага. Я видела твои оценки. Что с алгеброй, м-м-м? А с английским? Как ты собираешься учиться в Англии, если у тебя по нему тройка?

— Ты все равно меня туда не отпустишь, — дует губы сынок, наводя меня на мысли о том, что, может, он намеренно съехал по оценкам, чтобы обратить на себя внимание.

— Это еще не факт. Посмотрим, как ты год закончишь.

— Я не знала, что вы хотите отправить Мира в Англию… — удивляется Котька. — Везет.

— Меня еще никто никуда не отправляет, — нудит в ответ Мир.

— Ну, у тебя все впереди. Когда я ходила в школу, даже таких разговоров не было.

— Та-а-ак. Ты что, жалуешься? — удивляюсь я.

— Еще бы! Я бы очень хотела поучиться за рубежом.

Вопрос образования Котьки — болезненная тема. Когда она училась в школе, наши доходы были скромнее. Да и отправлять девочку непонятно куда, когда весь мир, кажется, свихнулся, и развелось столько педофилов, было страшно. А когда она поступила на первый курс в универ, практически тут же и заболела. Естественно, ей пришлось взять академ… А потом то одно, то другое, в общем, до учебы дело так и не дошло. Я стараюсь не слишком на этом зацикливаться, в конце концов, прошли те времена, когда высшее образование что-то решало, но все равно не могу до конца отпустить эту ситуацию. Что довольно абсурдно, ведь на выбор Котьки я повлиять не могу.

— Тебе всего двадцать, вся жизнь впереди. Так что еще поучишься, если не пропадет желание.

— Из-за этих болячек я чувствую себя прикованной к месту. Связанной по рукам и ногам. Жизнь проходит мимо меня, когда я лежу под этими чертовыми капельницами!

— А правда, что у тебя рак? — оживляется Мирон, а я, напротив, застываю, словно глыба льда.

— Кто тебе это сказал?

— Я в интернете прочитал. Так это правда? — Мир сводит темные брови, обретая еще большее сходство с отцом.

— Откуда они прознали? Мам, ты кому-нибудь говорила? — на Котьку страшно смотреть. Она хватает телефон и принимается серфить от одного новостного канала к другому, пока я это все не прекращаю, забрав айфон из ее рук. — Эй, мам!

— Перестань, слышишь? Не трави душу. И, конечно, я никому ничего не говорила. Как тебе только в голову такое пришло?

— Прости. Тогда откуда они узнали? — Котька шмыгает носом. Я знаю, почему она не хочет рассказать о своей проблеме общественности. Потому что в сознании наших людей рак — это приговор. Общество хоронит человека задолго до того, как он умирает. Точнее, если он умирает. Ведь в наше время, кто бы и что ни думал, диагноз рак абсолютно точно не является приговором.

— Так это что, правда? Ты умрешь?

— Мирон! — рявкаю я, обжигая сына злым взглядом. Да, я понимаю, он ни в чем не виноват. Он слишком маленький, чтобы следить за языком, он тупо транслирует то, что услышал от взрослых. Но… Нервы что-то совсем ни к черту. — Конечно, никто не умрет. Котя просто болеет. Все люди болеют, а потом выздоравливают. Это понятно?

Мир сникает. Ведет пальцем с заусеницами по шву на покрывале. Невнятно бормочет:

— Угу… — а потом резко вскакивает и заключает сестру в объятья. Учитывая, что он сейчас в том периоде, когда любые нежности исключаются по определению, я не могу сдержать слез. Те вскипают под веками и стекают на щеки. Хорошо, хоть этим двум совершенно не до меня. О моей слабости знаю лишь я. И мой зять, который тоже выглядит жутко расстроенным.

Какая же тварь пронюхала о болезни Котьки? Возможно, не отправь я в блок большинство газетчиков еще на этапе развода с Победным, со мной бы попытались связаться. Попросили бы прокомментировать ситуацию. Они так это называется, ага… И я бы смогла как-то подготовить дочь к происходящему, но теперь об этом думать поздно.

— Ну, все-все, Мир. Ты меня задушишь, — деланно бодрясь, смеется Котька. Мирон отползает в сторону и встает на длинные ноги.

— Спокойной ночи, — бурчит он, отводя глаза, как будто и впрямь надеется скрыть хоть от кого-нибудь в этой комнате слезы.

— Спокойной.

В коридор мы выходим вместе. Мир идет к себе в комнату, я — сначала в ванную. Долго-долго стою под душем, выхожу. Иду к сыну, чтобы убедиться, что тот не засел за стрелялки, когда ему было велено ложиться в кровать. Но, видно, день был слишком тяжелым для моего мальчика. Тот спит, подложив одну руку под щеку, а второй обняв сбившееся одеяло. На столе разбросаны тетрадки и книжки, под столом — распахнутый настежь рюкзак. Я навожу порядок, чтобы успокоить разгулявшиеся нервы. И тут у меня звонит телефон.

— Да! — шепчу я, на носочках выскальзывая из комнаты. Конечно, Мир вряд ли проснется, даже если вдруг начнется война, но я все равно не хочу рисковать.

— Привет! Я тут выпала на день из-за простуды, а вас, оказывается, уже на всех углах полоскают. Ты в курсе? — выпаливает на одном дыхании Свиблова.

— Ага. Нас с Котькой Мир просветил.

— И как она?

— Не в восторге. Это если мягко.

— Ну, мы знали, что правда когда-нибудь всплывет.

— Да, но от этого не легче. Есть предложения, какую нам сейчас лучше занять позицию?

— Ты в этой теме — профессионал покруче меня. Что думаешь делать?

— Попробую отвлечь. Не знаешь, где у нас в ближайшее время можно поторговать счастливым лицом?

— Как насчет кинофестиваля? Как раз послезавтра открытие.

— Идеально. Ой, Лен, мне тут Победный звонит. Наверное, тоже прочитал новости! Я отключаюсь…

— Держи меня в курсе.

— Ага, — сбросив Свиблову, принимаю входящий от бывшего: — Да, Боря. Что-то ты поздно.

— Ты видела новости?

— Да. И Котя тоже, — сообщаю, опережая вопрос. — Что-то много нам отмеряли полос, тебе не кажется?

— В каком смысле?

— Ну, сначала все внимание на себя перетянул ты, расставшись со своей зазнобой. Теперь, вот, Котька. Слушай, — мне в голову приходит грандиозная идея, и я спешу ей тут же с ним поделиться. — А найди себе еще кого-нибудь.

— В каком это смысле? — тупит Победный.

— В прямом! Что, у тебя нет на примете какой-нибудь звездульки? Помелькаешь с ней то здесь, то там — глядишь, журналюги на тебя переключатся и отстанут от Котьки! М-м-м?

— Ты спятила?

— Почему это? Я, например, тоже готовлюсь оттянуть на себя часть внимания. У нас со Свибловой есть кое-какие соображения…

— Вы со Свибловой рехнулись! Не собираюсь я ни с кем мелькать. Хватит уже, намелькался.

— Ну, как знаешь. У тебя еще что-нибудь, или будем прощаться?

— А что значит «я готовлюсь оттянуть на себя часть внимания»? Уж не собираешься ли ты выйти в свет со своим хмырем?

— Если и собираюсь — тебя это не касается! Ну, все, давай, пока, Боря. Спокойных снов.