Глава 8

«Кате плохо. Вы можете подъехать?»

Телефон выскальзывает из моих вмиг одеревеневших рук. Скатывается по коленям и шмякается на бетонный пол. За высокими от пола до потолка окнами салона красоты гремит раскатистый гром. И дождь принимается с еще большим азартом молотить в жесть.

— Александра Ивановна, а ну-ка замрите. Очень ответственный момент!

А я ведь и так как статуя. Ни живая, ни мертвая. Даже кровь в венах, кажется, застыла, точно речная вода в ледостав.

По губам скользит мягкая кисточка. Остаются последние штрихи.

— Ну, вот! Губы не смыкайте. И не улыбайтесь. Дайте помаде подсохнуть. Я нанесла суперстойкую. Вот что хотите делайте — не сотрется, — подмигивает мне визажистка.

— А тушь водостойкая? — не своим голосом уточняю я на всякий пожарный случай. Вдруг мне не удастся сдержать слез? Вдруг я опять расклеюсь? Впрочем, Вика закономерно принимает мой вопрос на счет спустившегося на город дождя.

— Вас проводят с зонтиком до машины. А там, пока доедете, дождь и закончится. Прогноз погоды на день очень обнадеживающий. Я смотрела.

— Тогда нам лучше поторопиться. Я очень спешу.

— Не забудьте отметить меня в Инстаграм!

Что? Я глупо моргаю. Волнение перекрывает собой способность мыслить связно. Чего она от меня хочет? Ах, да. Рекламы в обмен на скидку.

— Ну, конечно. Отмечу.

Если вообще теперь куда-нибудь попаду!

«Вы в больнице?» — набираю, с трудом попадая на кнопки.

«Да».

«Скоро подъеду».

В салоне красоты мне казалось, что мой наряд, мой образ и мэйк очень сдержаны и элегантны. Здесь же, на фоне больничных стен, запахов с отдушкой септиков и витающего в гулких коридорах отчаяния, я кажусь себе до нелепого вычурной. Толкаю дверь в палату, как мне кажется, готовая к чему угодно. Не додумываюсь постучать.

Они лежат на высокой больничной койке, как ложки в столовом наборе. Котька спит. Олег осторожно приподнимает голову. На несколько секунд наши взгляды сплетаются. Тычу большим пальцем себе за спину, намекая на то, что подожду его в коридоре, и пячусь прочь из палаты. Не проходит и пары минут, как ко мне присоединяется зять.

— Вау, кажется, я зря вас дернул. У вас были какие-то планы?

— Неважно, — отмахиваюсь. — Что у вас произошло?

— Катя дала плохую реакцию на препарат. Докапать не смогли. С ней случился… — Олег замолкает, сглатывает с шумом и с остервенением трет лицо. — Как бы это сказать? Небольшой нервный срыв. Да, наверное. Я попытался ей помочь… Ну, когда Катю стало тошнить. А она выгнала меня. Наговорила всякого… Это, конечно, пустяки, я привык. Подумал, что, может, от вас ей будет легче принять помощь. Или от кого-то другого. Медсестра пыталась, но Катя выгнала и ее.

— Ясно. И что говорят врачи?

— Говорят, что внесут изменения в схему. Что еще они могут сказать?

— Ну, до следующего раза еще несколько дней. Катя успокоится. Может, так даже лучше, как думаешь?

— Не знаю. Мне кажется, она совершенно не готова к происходящему.

— Может быть, ей стоит вновь обсудить это с психологом?

— Если так пойдет и дальше, психолог понадобится нам всем.

— Ей приходится гораздо тяжелее, чем нам! — как любая мать, свою дочь я готова отстаивать с пеной у рта. Возможно, мой тон звучит резче, чем Олег того заслуживает. Но что уж теперь? Как вышло. Не извиняться же мне перед ним?

— Пойду к ней, — бормочу я и, с трудом скрывая неловкость, прячусь за дверями палаты. Котька выглядит совершенно измученной. Она осунулась и похудела, хотя мы в самом начале пути. О том, что будет дальше — даже думать страшно. Я старательно отгоняю от себя эти мысли и опускаюсь на стоящий у Котькиной койки стул. Тот скрипит. Моя девочка открывает глаза. Медленно-медленно, будто даже это простое действие для нее слишком.

— Мам? А ты чего здесь… такая красивая?

— Да вот, думаю, дай заеду, посмотрю, как ты?

— Тебе Олег позвонил, да?

— Коть, какая разница?

— Я просила его не звонить!

— А я просила — звонить. Я старше — поэтому он меня слушает. Как ты себя чувствуешь?

— Не очень. — Котька вновь закрывает глаза. — Я… кажется, его обидела. Накричала. Он хотел подержать мне волосы, когда я… А я не смогла. Как он может не понимать, что это унизительно? Я не хочу, чтобы он меня такой видел.

— Но он же хочет тебе помочь! Это нормальное желание для любящего мужчины. Ты не должна его отталкивать, Катя.

— Ты не понимаешь! Никто не понимает, что я чувствую. Вы… все живете. Вам ничего не угрожает. А у меня каждый день борьба. Почему так? Ну, почем-у-у, мама? Кому-то все, а кому-то — ничего? Почему?

Котька воет. А ведь все это мы уже проходили. И отчаяние, и депрессии, и нежелание бороться дальше, которое в Котьке меня пугает больше всего. Её каждый раз приходится настраивать на борьбу.

Веду рукой по темным волосам. Успокаивающе поглаживаю. Это все, что я могу. Слова… Все слова давным-давно сказаны. Она знает наизусть все мои аффирмации. Новых пока не придумали — держись, ты не одна, это просто нужно преодолеть, никто не знает, почему именно тебе выпало это испытание, но и из него для себя можно вынести что-то полезное. Мое сердце разрывается на куски. Каждый раз мне приходится собирать его из осколков. Которые, кажется, становятся все меньше и меньше. Я боюсь, что в конечном счете, если это не прекратится, те и вовсе превратятся в кровавое крошево, которое я уже не смогу соскрести с земли.

— Все живут, как будто ничего не случилось… Планета вертится.

— А если бы она остановилась, тебе бы стало легче?

— Да! Это было бы не так обидно, — сквозь горькие слезы смеется Котька.

— Давай я все-таки позвоню твоему психологу.

— Не нужно. Я пока не хочу.

— А чего ты хочешь?

— Чтобы мне отменили лекарства, которые убивают меня быстрее рака!

— Ты же в курсе, что тебе назначили самое лучшее лечение, правда?

Котька отворачивается к окну. А я, хоть и понимаю, что это противоестественно, опять начинаю себя накручивать. А вдруг она в этом не уверена? Вдруг ей кажется, что всех наших действий недостаточно? Или винит… Что на ее месте, допустим, не я. Или кто-то другой. Я ведь и сама частенько задаюсь этим вопросом.

— Может, тебя что-то не устраивает? Мы могли бы обратиться в другие клиники. Например, за рубежом.

— Мам, мы изучили их все и решили, что здесь делают то же самое.

— Да, но…

Я не знаю, что! Я просто не знаю. И меня убивает бессилие. Как же правы те, кто говорят, что рак приходит не к конкретному человеку. Он приходит в семью. И медленно-медленно ее пожирает.

— Все нормально, мам. Не обращай на меня внимания. У меня, наверное, опять стадия злости. Это пройдет.

— Ладно.

— Доктор хочет, чтобы я осталась ночевать здесь.

— Значит, к этому есть показания.

— Я хочу домой.

— Понимаю. Но ведь это всего на одну ночь.

— Хорошо.

— Вот и славно. С кем ты хочешь ее провести? — я то и дело касаюсь Котьки. Американские исследования доказали, что пациенты, которые постоянно подвержены тактильному контакту, поправляются гораздо чаще. — Со мной? Или с Олегом?

— Одна. Я сейчас — не самая приятная компания. Мне лучше, и вам совершенно не нужно сидеть у моей постели. Ты ж куда-то собиралась…

Котька стремится быть взрослой. Изо всех сил пытается не завидовать, да… Но в ее последних словах читается плохо скрытый упрек. Он, конечно же, несправедлив. Умом я это понимаю, что не делаю ничего плохого тем, что пытаюсь жить. Но чувство вины за это никуда не девается. Оно разъедает, подтачивая ржавчиной изнутри мой хребет. Стальной и до этого несгибаемый.

— Сегодня открывается кинофестиваль. Я надеялась помелькать там, чтобы сбить прессу со следа своим сияющим и цветущим видом.

— Отличный план.

Ослабев за время нашего разговора, Котька говорит все тише.

— Мам…

— М-м-м?

— А спой мне колыбельную…

Моя рука в темных Котькиных темных волосах замирает. Колыбельные мы с рокером-Победными пели сильно специфические. Рокерские.

— Какую? — шепчу я, осипнув вконец.

— А давай «Серебро» Би–2.

Почему я даже не сомневалась в том, что она выберет? Сглатываю… И с трудом, сбиваясь, вывожу:

«Я не вернусь», —

Так говорил когда-то,

И туман глотал мои слова

И превращал их в воду.

Я все отдам

За продолжение пути,

Оставлю позади

Свою беспечную свободу.

Кажется, в моде эффект заплаканных глаз. Если тушь и потечет — черт с ней, ничего страшного.

— Ты дала петуха, — уже совсем засыпая, улыбается Котька.

— Мне простительно. Это вы с отцом — люди творческие. А я…

Не договариваю. Да это и не нужно. Котька спит.

А петуха я дала на «я все отдам»… Я же и правда отдала бы все на свете, лишь бы у меня не отняли мою девочку. Плохие-плохие мысли, от которых первым делом рекомендуют избавляться психологи. И которые все равно настойчиво лезут в голову, когда любишь.

Помня о том, как скрипуч стул, встаю с него, кажется, не дыша. Шагаю к двери, вскидываю взгляд и, наконец, замечаю стоящего в дверях Олега. Льющийся из коридора электрический свет ласкает контуры его высокой, будто высеченной из тьмы фигуры.

— Поезжай домой, — устало вздыхаю я. — Она не хочет тебя беспокоить.

— Она вообще меня не хочет.

Я мажу по лицу зятя равнодушным взглядом и шагаю прочь. Мне не хочется вникать в значение его слов. На это просто нет сил. Я не представляю, как сейчас куда-то поеду и буду улыбаться, делая вид, что моя жизнь в эти самые минуты не разваливается на куски.

— Ты очень красиво поешь.

Опять на ты? Как же надоели эти качели. Пожимаю плечами:

— Я дала петуха. Хорошего вечера, Олег. Если Мир будет надоедать — гони его в шею. Я постараюсь приехать пораньше.

Он не спрашивает, куда я собралась, а я не говорю. Спускаюсь вниз, прохожу к машине. На улице слишком холодно, как для конца марта. И хоть сама я мороза не чувствую, мое срывающееся дыхание клубится облаками пара. Небо уже совсем темное. Я явно опаздываю. Сажусь за руль и на пробу улыбаюсь в зеркало. Улыбка выходит больше похожей на оскал. С досадой отворачиваюсь и, не дожидаясь, пока машина, как следует, прогреется, срываюсь с места. На подъезде к кинотеатру звоню Ленке.

— Ну, ты даешь! Хоть бы предупредила, что опоздаешь!

— Я не планировала. Котька…

— Что? Ни хрена не слышу! Здесь уже все началось…

— Говорю, выйдешь меня встретить? Приглашения-то у тебя.

Связь обрывается, прежде чем Свиблова успевает ответить. Я с досадой отбрасываю телефон. Припарковаться приходится черт знает где от входа. А тут еще вся площадь перед кинотеатром перегорожена заборами, как будто здесь не кинофестиваль, а акция в поддержку оппозиции. Пока я обхожу все это дело, пальцы в туфлях, кажется, примерзают к тонким подошвам.

— Привет! Где тебя черти носят?!

— Боря? — от удивления я останавливаюсь, так и не ступив на красную ковровую дорожку, по традиции спускающуюся со ступенек.

— Боря-Боря. Пойдем. Холод собачий.

— Что значит — пойдем? У меня и приглашения нет, я… — прерывая поток моих возражений, где-то совсем рядом щелкает камера.

— У меня есть. Мне всегда два присылают, забыла? Пойдем, говорю, не то отморозишь себе все на свете в этих туфлях. Ты что, не могла сапоги обуть?

— Вообще-то нет. Кто обувает сапоги на красную дорожку?

— Кира как-то обувала ботфорты.

— Правда? Да, помню. Кажется, они неплохо смотрелись с трусами, что она нацепила вместо платья.

От Победного я отгавкиваюсь по привычке. Взбешенная тем, что наше появление он вполне осознанно выставляет для прессы, как совместный выход. Но вместо того, чтобы приложить меня в ответ, Борька откидывает темноволосую голову и громко смеется.

— Я когда ее в тех трусах увидел, чуть не помер.

— В твоем возрасте нужно и впрямь быть осторожней с сердцем.

Борька тормозит, для того чтобы попозировать у входа в зал, я же не собираюсь вестись на провокации. Еще не хватало, чтобы люди подумали, будто я только и ждала, когда же он явится. В холле гораздо многолюднее, чем на входе. Я скидываю пальто и шагаю к гардеробу, у которого замечаю несколько знакомых лиц. Приветствую их взмахом руки, отдаю пальто гардеробщице, а обернувшись, встречаюсь с восхищенным взглядом бывшего. Ну, да, это тебе, Боренька, не трусы.

— Подбери челюсть, Победный! — смеется Свиблова, привлекая к нашей компании еще больше внимания. — Я тебя жду-жду!

— Привет, Лен, — чмокаю подружку в щеку. Я пришла с ней. Пусть все это видят. Уж не знаю, на что рассчитывал Победный, но у меня другой план.