Глава 9

Холод отступает резко. Просто в один миг. Или мне, выпавшей из жизни, так кажется?

Я открываю шторы в спальне, а за окном весна. Солнечный свет ослепляет. Ветерок, проникая в открытую форточку, приносит с собой острый аромат только-только распустившихся почек и напитанного влагой, разогретого солнцем дерева, что приветливо машет потемневшей веткой в окно.

Иногда для счастья хватает и вот таких мелочей. В основном, когда других поводов для этого не предвидится. Я улыбаюсь новому дню. Жмурюсь, задираю лицо к солнышку, позволяя хоть ему меня отогреть, когда слышу протяжное «Ма-а-а-ма». Срываюсь с места и бегу, не чувствуя под ногами пола. Толкаю дверь. Застаю Котьку склонившейся к специально приготовленному на такой случай тазику.

— Все хорошо, моя родная… Все хорошо. Где Олег?

— В душе. Я не успела…

Котька плачет и тычет пальцем в одеяло, а я не пойму даже, что ее так расстроило. Ах, да… Пятна. Она действительно не успела.

— Ну, что ты? Ничего страшного. Я просто все перестелю. Тебе получше? Посиди на кушетке, ага?

Пересаживаю дочь на кушетку, стоящую в ногах кровати. Снимаю пододеяльник, простыни, сгребаю в большой ком. И открываю окно, чтобы проветрить. Я совру, если скажу, что последние недели дались мне легко. Психологически оно, наверное, понятно. Но и физически я очень устаю, потому что весь дом на мне. А стоит только завести разговор о домработнице, и Котька впадает в панику. Ей во всем чудится заговор. Она всерьез опасается, что под видом прислуги в наш дом проникнет какой-нибудь репортер и сделает ее фотографии. Или еще чего-нибудь похуже. Хотя, если послушать Котьку, ничего хуже ее фото в прессе не может быть. Так что справляться с бытом мне приходится в одиночку. Я даже не могу прибегнуть к услугам клининговой компании, с которой сотрудничала несколько лет! А потому я пылесошу, мою полы, вытираю пыль… и одновременно с этим руковожу крупнейшим в стране рекламным агентством. И, знаете, это чертовски сложно, практически невозможно совмещать. Но я стараюсь.

Забыв о том, что ванная занята, толкаю дверь и утыкаюсь взглядом в голую спину Олега. Тот бреется перед зеркалом, стоя в одном лишь намотанном на бедра полотенце и до сих пор не просохших каплях воды. Есть что-то жутко интимное в этой картинке.

— Я только белье в машинку засуну. Включу потом.

— Ты мне не мешаешь.

Ответ Олега сбивает с толку. Если я выйду сейчас — он подумает, что я смутилась, или еще чего похуже… Например, что он меня взволновал. А это не так совершенно. Со-вер-шен-но! Значит, выбор у меня невелик. Я максимально равнодушно пожимаю плечами:

— Ну, раз так, подвинься, пожалуйста. Капсулы для стирки хранятся в этом ящике.

Олег молча отодвигается и возвращается к бритью. Чтобы не молчать, я бодро замечаю:

— Знаешь, я подумала, что Котька мало гуляет. Как ты смотришь на то, чтобы вытащить ее на прогулку?

— Я предлагал ей это сто тысяч раз. Она не хочет.

— Тогда вытащи ее хоть на террасу. Вы, кстати, сегодня одни на хозяйстве. Так что можете устроить романтик.

Эта тема до сих пор дается мне нелегко, но иногда я себе позволяю вмешаться. И дураку понятно, что когда в доме полно народу, им не до романтики. Вот почему я стараюсь пореже бывать дома. Особенно когда у Котьки хорошие дни.

— Опять пойдешь с Миром в кино?

— Или в пиццерию.

— Послушай, это так глупо…

— Что именно?

— То, что мы тебя вроде как выживаем из дома.

— Да почему выживаете? Я в принципе не из домоседок.

— Ну, да… Знаешь, я тоже работаю по десять часов в сутки, и что-то не припомню, чтобы мне после работы захотелось тащиться в кино на какой-то дерьмовый фильм. А знаешь, что в этом всем самое херовое? То, что все твои усилия напрасны.

Олег хватает салфетку, чтобы стереть с лица остатки пены, промывает бритву. И в каждом его движение — едва сдерживаемое раздражение. Я сглатываю:

— В каком это смысле?

Машинка, набрав нужное количество воды, затихает, ванная комната заполняется вязкой тишиной.

— А что, она тебе не жаловалась?

— Нет. На что? — я зачем-то кошусь на дверь. Как если бы хотела удостовериться, что нас никто не подсушивает, или же мечтая сбежать.

— Точнее, на кого. На меня, естественно. На мои желания. Которые Кате кажутся несвоевременными.

Барабан начинает вращаться… Я растерянно смотрю на то, как в нем, намокая, крутится постельное белье. И вообще не знаю, что на это откровение ответить.

— Хм… Ты меня извини, но… может, они такие и есть? Ей сейчас плохо и…

— А мне? Как мне? Она не думает?

Черт его дери! Как мы пришли к этому разговору? Почему он состоялся здесь? Когда он полуголый, а я… замученная и до того разбитая, что просто не могу подать ему ситуацию под тем углом, под которым она бы в его глазах приобрела несколько другой, более приемлемый вид.

— Олег, ты же понимаешь, что женский организм устроен несколько иначе. Любой женщине, тем более больной, для секса нужен определенный настрой. Только представь, как сложно настроиться на нужный лад, когда тебе зачастую плохо физически. Сколько мыслей в ее голове, самых печальных и безысходных мыслей…

— Да… Да. Я понимаю, — он проводит ладонями по лицу. — Может, идея с романтиком не такая уж и провальная.

— Ты знаешь, что она любит чайные розы? Приготовь ей ванну с лепестками, включи музыку. Здесь можно… Через телефон.

Я чувствую себя ужасно глупо. И не могу этого скрыть. Олег невесело смеется. Распластывает руки по сторонам от раковины, опускает голову… Я не знаю, какие невеселые мысли его одолевают. Может быть, те, что посещают иногда и меня. В принципе он уже их озвучил: «А мне? Как мне? Она не думает?». Правда в том, что психика больного человека устроена таким образом, что он думает лишь о себе. Вот и все.

— Спасибо, Александра Ивановна.

Я вымученно улыбаюсь. Он назвал меня по имени-отчеству без издевки. На самом деле благодарный мне за подсказку. Похлопываю его по предплечью:

— Пойду, гляну, как там Котька.

Когда я возвращаюсь в спальню, Котька разговаривает по телефону. Я знаками показываю, что зайду позже, но она качает головой и манит меня указательным пальцем.

— Да-да, конечно. Если вы считаете, что это необходимо. Угу… Да. Обязательно.

— Есть новости?

— Угу! Звонил Королев. Хочет завтра провести какие-то дополнительные тесты.

— Он объяснил, зачем? — в последнее время у меня так мало хороших новостей, что мне в любой новой видится подвох.

— Да нет. Они все время что-то тестируют. Может, подберут мне новую схему.

— Третью? — я скептически вздергиваю брови и чуть поворачиваюсь, когда в комнату входит зять. — Знаешь, малышка, я, конечно, не врач, но не думаю, что их можно менять так часто.

— Там Борис Степанович пришел.

— Папа? А, да. Я ему хотела показать пару новых песен.

Радость, что в Котьке не угасла жажда творчества, перекрывает даже раздражение от того, что меня опять никто не посчитал нужным поставить в известность о приходе Бориса. Тот является в мой дом, когда ему заблагорассудится. То он Котьку из больницы привозит, то отвозит, то у них какие-то дела с Миром, то он просто заехал на ужин. А что? «Посидим по-семейному» — так и говорит. Я благодарна ему за помощь, без Бориса нам совсем бы туго пришлось, но… Его как-то уж слишком много в моей жизни. Такой он человек. Стоит ему появиться, и все начинает вращаться вокруг него. Он заполняет своей кипучей энергией все пространство, затмевает всех, перетягивает на себя внимание. А потом ты просто ловишь себя на том, что пляшешь под его дудку, хотя и близко ничего такого не планировал.

— Сил-то хватит, Коть?

— Я не инвалид! — бурчит та. — Хватит.

— Ну, тогда занимайтесь тут, а я приготовлю обед.

С Победным сталкиваемся в дверях. В руках у него два букета.

— Это тебе.

В руки мне перекочевывает облако ароматной сирени. Утыкаюсь в него носом, хотя и понимаю, что это — подкуп. И мне бы лучше было его послать, но… Но! Мне сто лет никто не дарил сирени.

— А это, Коть, тебе. Знаю, ты любишь розы, но когда еще я тебе тюльпаны подарю?

— Спасибо, папулечка.

Сидя на кровати, Котька поднимает руки и зазывно шевелит пальцами, мол, иди, я тебя обниму. Победный коротко кивает и, недолго думая, всучивает мне еще и тюльпаны:

— На, в вазу поставь, — командует он и шагает к дочке.

То, что я беспрекословно на автомате выполняю его команду, понимаю, лишь когда все готово. Растерянно гляжу на розовые мохнатые тюльпаны в вазе, закрываю лицо ладонями и смеюсь, смеюсь… Нужно было все-таки послать этого неисправимого гада! Но вместо этого я беру другую вазу — красивую, из зеленого венецианского стекла, купленную уже после развода, и ставлю в нее сирень.

— Угодил? — за спиной звучит голос Победного.

— А ты сомневался?

— Нет, — усмехается он, но как-то невесело. — Я с Котькиным врачом разговаривал.

— Да? И что?

— Он говорит, что нужно еще раз ее проверить.

— Да, Королев ей тоже звонил. Тебя это беспокоит?

Победный ведет ладонью по густым черным волосам. Косится на дверь, опасаясь, что нас кто-то услышит, подходит ко мне и, склонившись к уху, шепчет:

— У них есть сомнение, что лечение дает нужный результат.

Слова Бориса доходят до меня с задержкой в долю секунды. Я отвлекаюсь на то, что он впервые за много времени так близко, на его аромат, который я вытравливала по капле из своей ДНК, на то, как шевелятся его узкие, ярко очерченные губы, как под плотной кожей перекатываются желваки. И только потом — бам! Под дых, вышибая воздух.

— Разве еще не рано об этом судить?

— Откуда мне знать? Я не гребаный доктор! Мы посоветовались и решили ничего ей пока не говорить. Ведь еще непонятно, что они выяснят.

— Да… Наверное, так действительно лучше. Господи…

Договорить не успеваю, потому что к нам в кухне присоединяются Котька с мужем.

— Так-так! — ухмыляется доченька, с намеком обозревая нас, так близко стоящих друг к другу. — Кажется, кто-то здесь лишний.

— Не мели чушь! — отрезаю я. — Ты, кажется, хотела показать отцу песню? Вот и показывай. А я пока состряпаю… чего-нибудь.

Следующий час проходит под аккомпанемент гитары, Котькиного пения и бахающих по столу ложек, которыми Победный взялся отбивать ритм. Не выдержав этого, Олег уходит еще в самом начале под предлогом какой-то неотложной работы. В глубине души я ему завидую. Жаль, я не могу сбежать. В тишину…

Через час густая куриная лапша готова, а в духовке доходит мясо.

— Сворачивайся, — шепчу я Победному.

— Мы еще не обсудили аранжировку.

— Ничего, обсудите в другой раз. Котя, корми своих мужчин.

Хоть Котька и выглядит уставшей после всего, мне кажется важным, чтобы она не выпадала из домашней обыденной жизни.

— А ты?

— А я в душ.

Смываю с тела ароматы кухни, потом долго-долго сушу волосы. В который раз обещаю обрезать их к чертям собачьим. Но знаю, что в последний момент не смогу. Все же волосы для женщины — некий фетиш. Я могу понять, почему у Котьки каждый раз истерика… Потихоньку, но ее волосы все же стали редеть.

— Ты еще здесь? — удивляюсь я, столкнувшись с Победным в гостиной.

— А куда ты меня так настойчиво выгоняешь?

— Ну, до тебя, как до жирафа, Победный, ей богу!

— Что такое? — моргает тот.

— Детям нужно побыть вдвоем.

Смешно… Да-да, смешно. В конце концов, Олег никакой мне не деть. Да и Победный выглядит несколько обескураженно, явно не сразу вкурив, о каких детях я толкую. И зачем им быть одним.

— Господи, ты думаешь, они этим занимаются?!

Закатываю глаза. Мужики, что с них взять? Достаю из шкафа куртку Победного и протягиваю ему.

— И часто ты их оставляешь одних?

— Частенько.

— Озвереть.

Лучше и не скажешь, но что поделать? Борьке нужно время, чтобы все осмыслить, поэтому в лифте мы едем молча. Прячу улыбку в воротнике тренча.

— И куда ты сейчас?

— Думаешь, Мира забирать еще рано?

— Прямо сейчас они с матерью в театре.

— Ну, хоть кто-то приобщает парня к культуре. Не представляю, как Алле Семеновне это удается.

Куда еще сходить — я не знаю. Можно податься к подружкам. Можно записаться в какое-нибудь спа. Но пока решения нет, мы просто идем плечом к плечу с Победным по дорожке и жмуримся на ярком свету.

— Слушай, а твои розы-то распустились.

— Те, что я из Грузии привезла? — останавливаюсь резко и вскидываю на Победного недоверчивый взгляд.

— Ага. Они такое желтые, как будто с оранжевым контуром. В этом году зацвели в первый раз. А хочешь, посмотрим?