Глава девятая

А я, наверное, люто сглупила, подозрительно все это. «Хочу стать рыцарем» — это же не королем! Я и так им, наверное, когда-нибудь стану? Что мне Ахринель и озвучил. «Когда-нибудь». Коня надо было просить! И деньги. А теперь как мне быть? «Подь сюды, золотая рыбка, у меня тут целый перечень желаний нарисовался»? Упустила я свое счастье, вот я лох.

— Эй, ты!

Да-да, уже бегу, подумала я и даже ухом не повела. Голос своего мастера я узнала, причем был он какой-то неуверенный. В трех соснах заблудился, бедняжка? А от крика осла он заикаться не начнет?

— Женщины! — завел свою волынку невидимый пока Хьюберт. Что-то тут какие-то некондиционные мужики: Хьюберт вечно ноет, Уркхарт постоянно жрет, Бронко косорукий, король с манией женить всех кого видит, разбойники и Ахринель… То есть бедная королевна, видать, не просто так из всех имеющихся зол выбрала наименьшее?

А Хьюберт ей все матримониальные планы поломал. Все мужики козлы. Все, без исключения, причем со стороны это как-то даже видней!

— Девушки, между прочим, — поправила я, уже понемногу приходя в себя. Разбойники исчезли, Ахринель тоже. Будет считать первое — опытом, второе — глюком. А потом до меня дошло, что сейчас Хьюберт увидит раскуроченную телегу и орать будет громче осла.

Славный рыцарь Ртишвельский показался на своем скакуне из кустов и вид имел…

— Мастер? — растерянно спросила я. — Мы что, в монастырь уходим?

Так-то по логике вещей самое оно после бегства из-под венца. Мне, впрочем, монастырь тоже нравился как идея, там же привычная мне и любимая работа: огород, скотина, и никто насильно меня в монашки же не потащит? Или?..

Хьюберт поправил монашеское одеяние. Это он заблаговременно, чтобы его силком не свели под венец? Или у него какие-то свои соображения маскировки?

Ряса была ему велика, рукава мешались, капюшон наползал на физиономию, и ради разговора со мной Хьюберт снизошел до того, что стащил его с головы. А может, ему просто ни черта не было видно.

— Мастер, а где вы эту одежду взяли? — спросила я. Ожидаемо Хьюберт мне не ответил, а у меня нарисовались варианты: отжал, спер, обменял на что-нибудь. Денег-то у него все равно нет, а Уркхарт вечно финансировать его не будет. — Мастер, а как же ваш доспех? Который я кузнецу заказала?

— Ты деньги отдала уже?

Э…

— А как же, мастер!

Не соврешь — не выживешь. И вообще, обоюдное взаимонепонимание и утаивание важной информации. А деньги мне, между прочим, ой как нужны.

— А с телегой что? — Прозрел наконец-то! — Вот безрукая! Все попадало!

— А вот на эту тему я хотела поговорить особо, — хмыкнула я, обходя телегу по кругу. Ну, да, вся моя работа по укладке коту под хвост, можно было так и не стараться, все равно не оценят. — Пока вы там облачались в рясу, на ваше добро покушались разбойники. — Хьюберт нахмурился. — Так-то вроде ничего не пропало, и я даже грозила им вашим именем, мол, мастер Ртишвельский придет и рыло начистит…

«А они ноль внимания», — про себя закончила я. Хьюберт даже под рясой нахохлился — видимо, что-то подобное подозревал. Авторитет он, конечно, авторитет, но если честно: сомнительный. Ну вот нормально — меня грабят, я в ответ «а ты знаешь, кто я такая», а они мне — да нам пофиг. Минус: Хьюбертом, если что, не сильно-то отмахаешься.

— И где они? — нахмурился Хьюберт. Да, приятель, у тебя из оружия теперь только сапоги, а ты их снимать не обучен. — Где разбойники, я тебя спрашиваю?

— Так я их прогнала, — с невинной улыбкой поведала я. Хьюберт озадачился. Вроде и телега разорена, не то чтобы сильно пощипали, но с другой стороны: если я его добро толкала кому налево, так сделала бы это аккуратно. — Давайте, мастер, поскорее поправим это все как было и двинемся уже куда-нибудь. А монашеская одежда зачем? Рыцарем вы внушительнее смотрелись.

Я, вздохнув, принялась собирать все, что разбойники успели вытащить, и упихивать обратно в телегу. Она покосилась, конечно, и я вообще сомневалась, что все эта куча в самый неподходящий момент не развалится. Одному ослу было все нипочем. Хьюберт же сидел истуканом и даже не пошевелился.

Мне было нагибаться и разгибаться, конечно, больно после такой-то схватки с разбойниками. Ребра все же ныли. Не то чтобы я орала, но губы прикусывала.

— Не тронут монаха, грех, — только и сказал Хьюберт, поджав губы. Ага, а мне рясу? А меня тронут? Я потерла ушибленную ногу, руку, еще и в сапог что-то попало и неприятно давило на стопу. Да что же такое, что за день сегодня такой? — Не копайся, за что меня Великие тобой наказали?

А меня они наказали тобой за что?

— Вдвоем быстрее будет, мастер, — заметила я. Черт, часть ложек все-таки успели стащить. Под придирчивым взглядом я одну за другой совала их в прореху, надеясь, что Хьюберт их не считает. — Вы с коня-то сами слезть можете?

Я повернулась: довольно сильно потянуло болью бедро и опять начало что-то мешаться в сапоге. Бедро я ощупала — все же ушиб, не перелом, хотя приятного мало. Хьюберт посмотрел на меня с сочувствием. Ему, видимо, бока тоже наминали, так что знаком с последствиями мордобития.

— Вижу, добро мастера своего защищала ты должно, — протянул он даже с каким-то изумлением. О, у тебя и глаза, оказывается, есть, видишь, что я невесть на что похожа после драки и хромаю, и вообще. — А блюдо еще подними! И чаша за колесом!

Я зашипела. Размахнуться и влепить ему этим блюдом по сияющей в свете луны физиономии, просто душу отвести. Но нет, подумала я, рука болит для размаха, да и одной тут оставаться вообще не дело. А могу ли я вернуться теперь туда, где вся движуха и завтра король будет лютовать — неизвестно. И не особо хочется, отправят еще на плаху. Или как здесь знать развлекается…

А вот посмотреть, что такое у меня в сапоге, не мешает. Я бросила кое-как блюдо на телегу, наклонилась и кряхтя начала снимать сапог. Хьюберт издал робкий протест, посмотрел на меня обиженно и, путаясь в подоле рясы, принялся слезать с лошади.

А?..

Наблюдая, как великолепный рыцарь Ртишвельский, пусть и косясь на меня, но все-таки собирает свое барахло, поглядывая в сторону сапога, я ухмыльнулась и любовно погладила это действенное оружие пролетариата. Так вот как оно работает! Долго стоять на одной ноге, с учетом того, что вторая у меня болела, было сложно, но и насладиться зрелищем, как Хьюберт шипит и делает за меня мою работу, очень хотелось. Правда, был он такой же криворукий, как и Бронко: накидал все на телегу в полной уверенности, что все так держаться и будет.

Я сунула руку в сапог, нащупала монетки. Вынимать их было неосмотрительно, так что я просто расположила их так, чтобы они мне ходить не мешали. После чего я сняла с Хьюберта заклинание подчинения, то бишь: надела сапог обратно, и мой несговорчивый босс, что-то недобро бурча себе под нос, полез обратно на лошадь.

Сколько времени мы тут потеряли, с досадой подумала я. Хьюберт выл на луну — ну, только что, может, беззвучно, а я стягивала тюки как могла. Минут через тридцать я признала, что все, что свыше, вне моих возможностей. Вывалится так вывалится, но собирать все равно не буду, сниму сапог.

Я взгромоздилась на телегу и похлопала осла по спине.

— В путь, мой Король! — призвала я.

Жаль, что глаз у меня на затылке не было — Хьюберта, наверное, снова перекосило, ему и повод давать не нужно, воображение у него буйное, сам придумает — сам обидится. Но мне было уже не до него: от алчущей брачного ложа королевны мы отъехали всего ничего, пора было мазать лыжи и делать ноги.

Луна перевалила зенит и быстро покатилась к западу. Скоро начнет светать, за нами будет погоня. Я пропустила Хьюберта на коне вперед — все равно я не знаю, куда нам ехать, — и теперь смотрела, как покачивается хвост коня, тощая спина Хьюберта и ослиная башка в такт нашим, честно признаться, медленным шагам.

Нет, так не пойдет. Хьюберт, может, и в безопасности, вон капюшон на голову натянул и вроде как вообще не местный, а я, а меня столько народу видело. Не факт, что запомнило, ну а вдруг?

— Мастер, а вас бы не затруднило шевелить копытами чуть побыстрее? — окликнула я. — В смысле — Принца немного поторопить? Светать скоро начнет, а шатры все еще видно. Вас же поймают и сразу женят, если мы до утра не затеряемся.

Снова возьму себе на заметку: работает. Упоминание о женитьбе придало Хьюберту ускорения. Да такого, что мне пришлось осторожно подгонять Короля, причем я помнила, что ослов нельзя эксплуатировать слишком рьяно. В итоге задницы Хьюберта и Принца маячили где-то метрах в ста, а мы с Королем ползли себе потихонечку.

Я причем дико хотела спать, но заставляла себя крепиться. Все же не была уверена, что осел пойдет за Хьюбертом, вряд ли для осла он звезда путеводная. А я ни черта местность не знаю, отстану — все, пиши пропало, только вставай и продавай уцелевшее добро, чтобы не голодать и не ночевать в стоге сена.

Поле кончилось, пошел лесок, мы его объехали с краю. В свете падающей за лес луны поблескивало серебряное блюдо, возвращая меня к мысли о том, сколько вся эта телега вместе с барахлом стоит. А когда лес кончился, показался городок.

Ну как городок — скорее село, но, судя по сторожевым башенкам, все-таки город. Нас пропустили, обнюхали телегу, перед Хьюбертом склонили голову. Хьюберт знаком каким-то осенил окружающих и направился куда-то в центр, я за ним. Остановились мы возле постоялого двора, и я прислушалась к урчанию собственного желудка. Да, поесть не мешало бы. А денег нет.

Но я недооценила смекалку своего босса. Вот упущение, после разговора с Уркхартом по поводу того, кому принадлежат права на изобретение, можно было и догадаться, что неспроста рыцарь прикинулся монахом-рыцарем, ну или паладином, кто же их знает, как их тут называют.

Как мы только вошли, хозяин трактира побросал ложки-миски и сотворил молитвенный жест, а потом, чуть ли не на карачках ползая, отвел Хьюберта за стол. В процессе он дважды умудрился поцеловать тому руку — я только хмыкнула, может, тут это норма? Хьюберт вел себя как ни в чем не бывало, словно ему каждый день молятся, но потом я вспомнила «чудесное исцеление» и решила, что в каждой избушке свой дурдом. Помазанник Лучезарной сидел, задрав нос и натянув капюшон так, что только один рот торчал — ага, знал, зараза такая, что накормят! — и прислушивался к стуку деревянных мисок по столу.

Я глотала слюну: пахло аппетитно, но когда я попыталась усесться рядом, трактирщик приложил меня лапой по затылку. Не больно, но обидно, за что?

— Что же вы, светлейший, с такой-то охраной, девка какая-то, она, поди, и в оруженосцы-то не прошла, — лебезил трактирщик, а я исподлобья смотрела, как Хьюберт обтачивает утиную ногу. И ведь кусок ему в горло лезет, и ничего, что у меня живот к спине от голода прилип! — Но хоть такая, и то хорошо. А то давайте скажу бугромистру, светлейший, он вам охрану даст?

— Не надо, — ответил Хьюберт так величаво, что у меня рука сама потянулась хлопнуть себя по лбу. Вжился в роль, обжора! Но хоть не ноет.

— Я вас, пресветлейший, размещу в лучшей комнате, — обещал тем временем трактирщик. — Нет для любого смертного благословения Великих лучше, чем кров и хлеб помазаннику дать.

Хлеб? Я от возмущения чуть не заорала. Да у него на столе разносолы похлеще, чем стояли у короля! Ты мне хлеб дай, придурок, а еще лучше — отвернись, я что-нибудь со стола свистну!

— А девку вашу я в сарае положу, — закончил трактирщик и все так же, полусогнутый, отполз к стойке. Я воспользовалась моментом, подскочила к столу и быстро уполовинила хьюбертовы миски. Тот, конечно, на меня злобно зыркнул, но ничего не сказал.

Нет, это надо? Нарядился монахом потому, что тем все нахаляву! Мне бы тоже стоило раздобыть монашескую одежду, только вот где?

— Иди конем займись и ослом, — приказал Хьюберт, осеняя меня по доброте душевной каким-то знаком и одновременно выхватывая прямо из-под носа кусок мяса, на который я успела нацелиться. — Завтра путь долгий.

— Вот я на дорожку еду и беру, — прошипела я так, чтобы трактирщик не слышал. — И вам советую, пресветлейший, а то может статься так, что завтра нам с вами жрать будет нечего!

Мне показалось, Хьюберт так не считал. Потому что мясо он мне так и не отдал, а трактирщик опомнился и начал толкать меня к выходу. Сопротивляться я не могла, так как с виду слегка пополнела и боялась растерять припасы.

Меня выпихнули во двор, где юркий мальчишка уже занимался Королем и Принцем. Несмотря на то, что мне адски хотелось продолжить есть, я быстро сложила еду на телегу, отогнала мальчика от коня и занялась им сама. В перерывах между скребком и щеткой я умудрялась еще что-то куснуть и в принципе червячка заморила. Через полчаса, когда конь был вычищен и спокойно принялся лопать роскошный овес — хорошо все-таки тут быть монахом! — я, несмотря на то, что голова уже совсем не варила, а тело болело, попросила у мальчишки мешки и веревку и занялась проклятой телегой.

Теперь у меня было время сложить все так, чтобы ненужное и ценное было внизу, а то, что могло пока что понадобиться — либо в дороге, либо продать — сверху. На оказании услуг светлейшему не экономили, я разжилась новыми мешками и крепкой веревкой и уложила телегу так, что любо-дорого посмотреть, а еще и поспать. Мешки лежали теперь таким образом, что в середине было достаточно места, чтобы мне как раз умоститься и поспать на мехах с комфортом.

Правда, я почти сразу начала сокрушаться, что мехов Хьюберт реквизировал недостаточно. Зато ни блох, ни мух, ни клещей не было. Никто ночью не грыз, к моей радости. Было жестковато, бока все же болели, но терпимо, и сытая я, подсунув под голову вкусно пахнущий мешок с едой, провалилась в сон.

С утра пришлось вставать чуть свет, потому что в конюшне началось броуновское движение. То коней заводили, то наоборот уводили, при этом ржали — и не только кони, разговаривали и издавали всякие звуки. Спать в таких условиях просто невозможно. Так что я встала, поела, умылась и кое-как почистила одежду, а также оседлала и запрягла коня и осла. И потом потянулись скучнейшие часы, ведь мне пришлось ждать, пока светлейший Хьюберт одарит своей благодатью всех страждущих. У ворот трактира толпилось человек тридцать, а в самом трактире было подозрительно тихо. Я туда сунулась из любопытства, но получила подзатыльник.

Зато я услышала в толпе много интересного, о чем мой благостный шеф, скорее всего, и не подозревал. Во-первых, его бегство обнаружили. Во-вторых, Уркхарт действительно был не дурак и обставил все так, что вечером они с рыцарем Ртишвельским отмечали окончание турнира и помолвку, а поутру рыцаря Ртишвельского и след простыл. Искали телегу какого-то торговца. В-третьих, его величество назначил за беглого жениха награду — целых сто монет. Маловато, конечно, прикинула я, особенно если жениха нужно было приволочь живого и почти невредимого, хотя бы ниже пояса. Ну, а как за преступника, может, и в самый раз.

— А что с ним будет, когда поймают? — полюбопытствовала я у толстого мужика, который привел к светлейшему беременную жену. Зачем? Вряд ли мастер тут при делах. — Его женят?

— Ну, может, женят, а может, отрубят голову, — пожал плечами мужик.

В общем, куда ни плюнь — везде задница. Я бы, конечно, выбрала брак. А если женить мастера на ком-то другом, может, король и махнет рукой, подумала я. Но на ком, когда у меня только осел и лошадь, и те мужского пола? А если не махнет? Если мой меч и твоя голова с плеч?

Но не столько судьба мастера меня беспокоила, сколько моя. Вряд ли мне отрубили бы голову или выдали замуж, но вот плетей всыпать или и вовсе на дереве подвесить за шею — сколько угодно. Беда. Поэтому я подобралась к открытому настежь окну, ойкнув, потому что тело все еще побаливало, подтянулась и заглянула внутрь.

Мастер обмана и притворства Хьюберт Ртишвельский священнодействовал, возлагая руки на лысую башку какого-то старика, но мою тень заметил и недовольно на меня уставился. Я уселась на подоконник, обрисовала руками сначала женскую фигуру, а потом выразительно провела рукой по горлу. Мол, выбирай. Мастер отреагировал незамедлительно: хлопнул со всей дури мужика по лысине и громогласно возвестил, что чудеса исцеления на сегодня закончились. Лимит у чуда, теперь только молиться и восстанавливаться. В одиночестве, вдали от городов. Вот прямо сейчас.

Я кинулась к телеге. По дороге встретила довольного трактирщика и поняла, что все затраты на наш прокорм он себе уже компенсировал, а может, даже в плюс вышел, судя по тому, какие он огромные корзины с едой тащил. Очевидно, просители с пустыми руками к светлейшему не ходили.

Гадая, достанется ли Хьюберту что-нибудь из того, что он относительно честно успел заработать, я вывела Принца и Короля и принялась ждать, пока мастер Ртишвельский наобщается с поклонниками. Суперзвезда, блин!

Солнце поднялось и уже начало припекать, когда его святейшество соизволил наконец двигаться дальше. Пока он усаживался на коня, я бурчала:

— Вас ищут уже, за голову деньги пообещали! Может, женят, а может, казнят. А вы тут чудеса творите. А время идет!

— Деньги за голову? — переспросил Хьюберт. Судя по его тону, это было прескверно. — И много?

— Сто монет, — пожала я плечами.

— Сколько? — заорал Хьюберт так, что вспугнул ворону, и та, обматерив его, улетела.

— Что вы орете? — спокойно спросила я. — Хотите облегчить им задачу? Сто монет. И балахоном прикройтесь, а то опознают.

— Сто монет, — протянул Хьюберт разочарованно и даже как-то обиженно, но капюшон на нос надвинул. — Всего сто монет?

Продешевил, что ли, его величество, подумала я, но все мои мысли так-то были как можно дальше отсюда. И вообще-то мог бы заметить, как здорово я уложила телегу. Но нет, придется его носом ткнуть.

В течение дня мы ехали, шарахаясь от людей, ни с кем не разговаривая и перекусывая иногда, когда я занималась Принцем и давала ему отдых. Мастер ушел в себя, а когда я вернулась с конем с водопоя, обнаружила, что он сидит в джедайской позе и медитирует.

— Мастер! — гаркнула я у него над ухом, наслаждаясь, как он подскочил. — А куда мы едем вообще?

— Как куда? — проворчал Хьюберт и почесал нагретую солнцем голову. — В мой замок, куда же еще.

— Ку… куда? — у меня кусок хлеба даже вывалился изо рта, откуда у этого недоразумения замок? Хотя он же сколько-то знатный, значит, наследство есть.

— Вот же дурная!

— Да ты сам дурной! — прошипела я. Нет, он в самом деле тупее некуда, это вот столько усилий и мук — и ради чего? — Это вот все, — я ткнула пальцем в телегу, — оно зачем? Чтобы нас сразу там, на месте, в имении, и схватили? Да там уже, наверное, тьма королевской стражи! Мы туда явимся тепленькими! Еще и с телегой барахла!

Но Хьюберт моего негодования почему-то не разделял. Напротив, он посмотрел на меня как-то… с жалостью, что ли?

— Нет там никакой стражи, — загадочно ответил он, поднимаясь на ноги, и мне этот таинственный тон не понравился.

— Мастер? — окликнула я. — Как это нет? Это же нелоги… Мастер! — Мне в самом деле стало очень тревожно. — Почему там никого нет?..