Глава 16

— Тетя Марина, вы сказали, что я могу… Если, — Алешка опустил глаза, словно это его вина…

Не тех взрослых, которым они не нужны, не тех тварей, что могли в мороз выставить детей на улицу в худенькой одежде, пахнущей чем-то затхлым. На девочке лет десяти вовсе демисезонные резиновые сапожки.

— Ты все сделал правильно, как настоящий мужчина, — Марья посторонилась, приглашая их в дом.

Скинула тонкие курточки на лавку. Осмотрела ноги девочки, убедившись, что она их не отморозила.

— Действительно, маленький мужичок, получше некоторых, — Света прикусила язык, понимая, что могут услышать дети. — Хорошие ведь ребятишки, а поди ж ты… беспризорники. Чего делать, Марин? Они без документов, без всего… Нас могут привлечь.

— Что помогли детям? — хмыкнула Марина с недоброй улыбкой.

Алешку и его сестру Катю накормили, помыли и переодели. Маринка выделила им комнату старшего сына, перестелив постельное белье. Спят, бедняжки, намаялись. Сестры решили их до Нового года не тревожить и никуда не звонить. Пусть дети отогреются в нормальной обстановке.

Ваня и Влад выслушали историю матери, переглянулись. Спорить не стали. Они видели эту девочку, сжимающую в заледеневшей руке «талисман». Ее глаза, что умны не по возрасту. Робкое молчание. Как она подъедала все крошки со стола, слюнявя палец. Лешка краснел, бледнел. Заикался. Смотрел на Марину полными глазами слез, как на Бога… И это было жутко, до щемящей боли в груди.

Глядя на них, все свои обиды и горести отошли на задний план.

— Мам! Теть Света? Чем помочь? Салаты порезать? — на табурет кухни уселся Влад и ручки на столе сложил, как примерный.

Влад! На минуточку, это тот парень, которого не особо допросишься и все нужно повторять дважды. А сейчас у них и в комнатах прибрано, кровати заправлены. В телефонах не сидят. Снег во дворе почистили.

— Ты, Вань, свеклу и морковь натри на терке для «шубы», а Владик пусть соленые огурцы кубиками строгает для оливье… Ой. Тьфу, ты! Забыла! Салат теперь называется: сырный с курицей, — Марина проговорила по словам для прищурившейся Светы, которая замешивая тесто на пироги, обернулась через плечо. — Но, огурчики туда тоже пойдут.

— И зеленый горошек… Но, это не оливье, — поддакнул Иван, толкнув брата в плечо, чтобы тот подтвердил.

— Ага, ничего папкиного любимого больше нет. Ушел и пусть там ему готовят! Другая, — повесил нос, и втихаря сунул кружок огурца в рот. Захрумкал. Носом зафырчал.

— Ой, Марин! Давай нашу любимую споем? — решила разрядить обстановку и массовое молчание семейства Светлана.

— Снова жду прихода твоего, а часы как будто не идут. Больше нет на свете ничего-о-о этих затянувшихся минут… — затянула крестная красивым грудным голосом, каким спевала в храме молитвы.

Если кто-то проходил мимо дома Семеновых, то останавливался, заслушиваясь на чистое звучание женских голосов:

«Буду я любить тебя всегда, жизнь с тобою разделю. На земле никто и никогда не любил… Как я тебя люблю».

(Песня группы «Сливки»)

Где-то в камере досиживал за хулиганство свои последние сутки Михаил Семенов. Заявление на него побитая любовница отказалась писать в обмен за отказ претензии по деньгам.

Ловко его обвели вокруг пальца.

Миша мечтал, что явится к жене с повинной, в ноги упадет. Умоется слезами, а выпросит прощение. Он усвоил урок. Осознал. Раскаивается. Пусть примут обратно. Ошибся человек. С кем не бывает?