Глава 24

Частенько люди дают другим прозвища, клички. Погремухи. Ваньку обзывали Сенокос. Обидного ничего нет, поскольку за это от парня по щам не получали. Он пропускал, допускал к себе подобное обращение от сверстников.

— Сенокос, там батя твой напился и мелет, что мать у тебя… Ну, — Костян опустил голову, не решаясь повторить ругательство вслух.

— Где он? — Ваня кинул взгляд через плечо, чтобы проверить, не слышит ли мама.

С нее и так достаточно грязи и того, что Лешку с Катей увезли обратно. Опираясь на черенок лопаты, которой расчищал снег, он вернул внимание к товарищу.

— У магазина лясы точит. Назанимался у продавщицы, записал в долг пива, да всякого. Сказал, что мамка твоя отдаст.

— Понятно-о-о, — протянул Иван и лицо его вытянулось от размыкания челюсти с закрытым ртом. Так сразу зубы сводит холод и язык сворачивается к небу.

Он прошелся и приставил свой инструмент к бане. Утер вспотевший лоб рукавом. Поправил шапку, что вязала ему крестная.

— Пошли, проводишь, — кивнул Косте.

Хоть они были одного возраста и учились вместе в классе, Ванька был на целую голову выше. Костяну пришлось переходить на бег, чтобы не отстать от быстрого шага.

— Сенокос, ты это… Чего задумал? А? — акал Костя, спотыкаясь на ровном месте и задыхаясь от скорости, с которой они стартанули по поселковой улице.

— Ничего. В рожу его наглую погляжу, сам послушаю, что говорит. Мать в обиду не дам… Я за старшего без Веньки. Влад и так психует у него башню сорвет, если узнает, — сплюнул в сторону по-мужицки.

— Сынок мой пришел, папку проведать, — рыгнул Семенов и заулыбался.

В руке бутылка в темном стекле. Вокруг лавочки кожура от мандарин. Из пакета торчит покусанный батон. Он вальяжно сидел, широко расставив ноги. Цеплялся языком за прохожих, путая с пьяных глаз их имена. Но, сына среднего опознал.

— Ты зачем про маму гадости говоришь? — Ваня оторвал его жопу от лавки на высоту локтя, взявшись за отворот дубленки. Тряхнул хорошенько и у Мишки от неожиданного нападения, пиво выпало из руки. Оставляя мутный след, бутылка покатилась пока не встретила преградой мусорку.

— Вань-ка!? Обалдел совсем? На отца руку поднял? Я-а-а… тебя таким не растил! — Трепыхался Михаил, пробуя вывернуться из неожиданно крепкого захвата подростка.

— Ты вообще, меня не воспитывал. Понял? Ты всегда только вид делал, да умничал. Мама нас на себе тащила, она подняла и людьми вырастила. А ты… Как прыщ! Вечно ее заслуги себе приписывал, лишь бы похвастаться. Пусть все знают, что умотал к шлюхе в город и нас обворовал! Слышите? Он — вор и мошенник! У собственных детей последнее украл. Венька дембельнется, тебе кранты! Понял? Лучше бы ты сидеть остался за драку. Никому еще не поведал, что бабу свою избил до больнички, герой сраный? Че не рассказываешь, как правильно в камеру входить? Просветил бы людей, мразь полублатная, беспонтовая… Еще услышу, что про мать слово сказал, помело свое (язык) заставлю сожрать, — Иван отпихнул от себя отца и он повалился на спину, хватая ртом воздух. Сжался как-то на земле, будто ожидал, что пинать начнут.

Не ожидал Семенов, что родной сын, кровь его… Опустит ниже плинтуса. Алкоголь почти выветрился от шока. Михаил лежал на холодной наледи и смотрел в глаза Ваньки, в которых ничего кроме презрения и отвращения не читалось. В горле булькало позывами тошноты, все выпитое просилось обратно.

Перевернувшись на бок, Миха блеванул тошнотворной смесью. Застонал, подвывая от обиды.

Несколько сельчан наблюдали со стороны за трагедией семьи Семеновых… И за тем, как бывший Маринкин муж, закапывает себя еще глубже.

Хотя, куда уж больше?

Из дома изгнан. Бизнес промотал. Остался гол как сокол. Разводится с ним Марья на полном серьезе, без шуток.

На въезде в поселок показалась колонна из трех навороченных черных джипов. Гул движков. За тонированными окнами ничего не видно. Соскребая снег мощными шинами, они свернули на улицу, что вела к сыроварне и дому Семеновых.