Глава 10

«Ширк-ширк» — как наждачной бумагой по необработанному дереву, уборщица подметала коридор. Со стороны столовой несло тушеной капустой и компотом. Скоро обед. Соседки по палате негромко переговаривались.

— Слышала, вчера поздно вечером привезли женщину избитую. Ее мужик приревновал к другому. Говорят, не знал, что она беременна. Имя странное… Ида или Аделаида.

— Аделина, — уточнила Марина, чувствуя, что руки начинают замерзать от произнесенного редкого имени. В такие совпадения она не поверила. — Так, что там с ней? — она разглядывала свои коротко подстриженные ногти, ковыряя края друг об друга, не поднимая головы.

— Говорят, ребенка смогли отстоять. Но, ей серьезно досталось. Одно ребро с трещиной…

Пациентки новость смаковали от скуки, не больше, не зная, как важна любая деталь для Марьи.

— В какой, говоришь, она палате? — спросила, как бы невзначай Семенова, перекладывая с места на место гигиенические принадлежности в тумбочке.

Ей сейчас четко показалось, как обрез в сумке «зашевелился» под ворохом одежды. Но, хозяйка оружия не настолько обезумела, чтобы лишить жизни брюхатую соперницу. Надо же, как судьба распорядилась? Дочки у нее не будет, а этой потаскухе хоть бы хны, даже после трепки.

— Так в этой… Сто восьмой! Я с утра ходила за кипяточком к кулеру и видела, как туда медсестра закатывала капельницу. Ой, девки-и-и! Глянула… Там половина лица синющая. Тьфу-тьфу! На себе не показывают, — постучала женщина по подоконнику, хоть он и пластиковый.

Раздалось кудахтанье, что бедная она, бедняжечка. Мужики — тупые вьючные животные с ослиными ушами. Натворят, а бабы из-за них мучаются и страдают.

— Марин, а ты чего молчишь? Знаешь, что ли ее? — вопрос прозвучал и подвис на середине комнаты.

— Думаю, что догадываюсь, — кивнула Марья, которой тяжело стало носить ношу одной. Прорвало. — Это любовница моего мужа.

Она рассказала все без запинки, будто смотрела на ситуацию со стороны. Как муж ушел к своей неземной любви. Как было плохо ей и детям. Мишка ограбил подчистую. Долги кругом. У нее выкидыш случился на нервной почве. Сестра, что приходила вчера, разыскивала младшего сына, убежавшего из дома.

— Беда-а-а, — протянула соседка ближе к окну. — Надо заявление в полицию писать о пропаже ребенка.

Остальные закивали, загалдели.

— Не надо. Нашелся Влад. Его дворник приютил у себя в подсобке. Света вчера звонила почти ночью. Спит, говорит на старом диване, все пряники у человека заточил… Спит беспробудно. Сегодня они на утреннем автобусе домой поехали. Девочки, это мой бывший избил Аделину. Сестра видела. Обвинял ее, что она деньги присвоила наши. Только, мы думали, что ее травматологию отвезут. А, оказалось… — голос сорвался на хрип, и не было сил продолжить дальше.

— Марин, ты это… Ты держись! — к ней подсела беременная женщина моложе ее. Одной рукой она обхватила свой шестимесячный живот, а в другой протягивала мандаринку. — Меня тоже ухажер бросил, как узнал, что залетела. Не хочет он детей, видите ли. Для себя пожить надо. У тебя еще трое мальчиков, подумай о них.

— Только о сыновьях и думаю, — вздохнула Марина, и оранжевый фруктик взяла. Поднесла к носу, внюхиваясь в аромат, знакомый с детства. Прислушалась. Сейчас внутри было тихо и пусто, будто отболело. Обрез под кроватью притих и больше не просился назойливо на ручки.

Марья поняла, что ее отпускает. Когда Мишка рвался на свободу, он не знал, что это чувство обоюдное. Ушел и освободил ее от обязанностей супруги, помощницы, советчицы. Если Адка заявит о тяжких телесных, то Михаила могут упечь за решетку. Вот какие страсти-мордасти.

Просигналило сообщение на ее телефоне, и Марина опустила глаза на всплывшую рамку экрана.

«Ваш потребительский кредит погашен» — сообщал банк.

Марья взяла в руки телефон осторожно, словно он кусается. Зашла в приложение банка во вкладку кредиты… Действительно. Кто-то полностью погасил займ. Она еще подумала, что это может быть сбой. Если сама Марина этого не делала, а Мишку увезли в полицию, и наверняка сразу не отпустят. Тогда, кто?

— Сто шестая, вам особое приглашение надо? Чего сидим? Живо на обед, пока не остыло, — проворчала сестра-хозяйка, заглядывая к ним в двери и нарушая всеобщий «обет молчания».