Глава 14

В комнате родителей находиться очень тяжело. Пустая, идеально заправленная постель режет глаз и заставляет мои внутренности сжиматься подобно пружине.

Не успела. В последний раз сказать маме что-то важное. Обнять. Поцеловать.

Не успела… Очередная упаковка с обезболивающим стала тому причиной. Кид повёз меня в аптеку, а там… Пожилая женщина фармацевт долго отказывалась продавать препарат. Притом, что на руках у меня был рецепт от врача. С нужными подписями и печатями.

Грузная женщина, лицо которой отражало открытую недоброжелательность, какое-то время разглядывала внимательным, цепким взглядом сперва меня, а затем и Кидмана. В итоге заявила, что уколы не продаст, так как мы не вызываем у неё доверия. Якобы молодёжь нынче ушлая пошла и зачастую стала баловаться подобными вещами. То есть получается, она намекнула нам, что мы чуть ли не наркоманы.

Возмутившись, я стала настаивать на том, чтобы мне предоставили книгу жалоб. Обескураженный Кид и вовсе потребовал контакты заведующего. В итоге скандал начал набирать обороты.

Я пыталась донести до этой странной женщины тот факт, что пока она выдаёт свои бредовые предположения, моя мама страдает от адовой боли. Но тщетно. Дама лишь мозолила меня недоверчивым взглядом, да закатывала глаза. К счастью, в аптеке вовремя появился старший фармацевт. Выслушав брата и, взглянув на рецепт, выписанный лечащим врачом Элис, девушка отдала команду продать нам препарат.

И вот, стоило мне выдохнуть с облегчением, как позвонил отец, чьи тихие слова зазвенели в голове колоколом.

Мутная рябь перед глазами. Сердце, пропустившее удар. Диалог Кида и фармацевта фоном. Стояла и смотрела на злосчастную упаковку с ампулами. Ампулами, в которых мы больше не нуждались. Потому что мамы не стало…

Поёжившись от холода, пробравшегося в комнату через распахнутое настежь окно, на секунду зажмуриваюсь. Прогоняю воспоминания о том дне. Вновь опускаю взгляд на фотоальбом, который сжимаю в ладонях. Рассматриваю свои детские снимки – историю моей жизни в картинках. Жизни, в которой гимнастике всегда было отведено особое место. Нет, не так. Гимнастика и была моей жизнью. Остаётся ею по сей день. Ведь если подумать, кроме неё ничего и нет…

Очередная фотография. Пятилетняя я, изогнувшись в немыслимой позе, улыбаюсь во весь свой беззубый рот. Мол «глядите-ка, что я умею. А вам слабо?»

На следующем снимке – замерла изящной ласточкой с лентой в руках. Артистизм во всей красе: на лице печать драмы, в глазах – высокий посыл, нос вздёрнут вверх. Видно, что уже тогда я грезила стать чемпионкой.

Дальше запечатлён поперечный шпагат и летящий вверх мяч. А вот тут мне уже лет восемь. Давно дело было, но этот розовый купальник, расшитый пайетками, я помню хорошо.

Снова широко улыбаюсь на камеру. Начало пути. Первые соревнования. Первые победы и слёзы разочарования. Первые шаги в профессиональный спорт. И сделаны они были лишь благодаря маме...

Поднимаю голову и замечаю Кида, облокотившегося о дверной косяк. Потухший взгляд, красные глаза. Последние пару суток мы оба не спали.

Брат молча проходит в комнату и, бросив короткий болезненный взгляд в сторону пустующей кровати, садится рядом со мной.

– Классные мы здесь, да? – тихонько толкает меня плечом.

– Да.

Это он про фотографию, которую я держу в руках. Снимок и правда замечательный. Он был сделан осенью: Нью-Йорк, центральный парк, и мы с Кидом валяемся на пожухлой траве, присыпанной жёлто-багряной листвой. Смеёмся и дурачимся. Беззаботные. Счастливые…

Помню тот год. Я выступала на очередном чемпионате, но это был единственный раз, когда вся семья была в сборе и дружно за меня болела. Ведь обычно подобные мероприятия мы посещали вдвоём с мамой..

Гнетущую тишину, давящую на нервы, прерывает тяжёлый вздох Кида.

– Что сказать, Роуз. Просто мамы больше нет, – его слова пропитаны щемящей тоской и грустью.

Он бережно стискивает своими длинными пальцами мою ладонь.

– Надо пережить похороны. Ты как, справишься? – обеспокоенно вглядывается в моё лицо.

Как я? Справлюсь ли? Не могу ответить.

Крайние дни я живу будто на автопилоте. Хожу, лежу, бесцельно смотрю в потолок. Всё ещё не верю в происходящее. Не верю в то, что сердце мамы остановилось. Разве могла я когда-нибудь представить, что это случится так скоро?

В памяти всплывает один из наших скандалов.

«Ты своими выходками меня в могилу загонишь, Роуз!

«Да перестань! Ты ещё всех нас переживёшь», – в пылу ссоры бросила я тогда.

Если б только знала, что нас ждёт…

– Роуз… – встревоженный голос брата выдёргивает меня из оцепенения.

– Справлюсь, – отзываюсь тихо.

Хотя в этом абсолютно не уверена.

– Я переживаю за тебя, – признаётся Кид.

Оставляет на моей скуле поцелуй и прижимается своим лбом к моему.

– Не стоит, я в порядке, – опускаю веки на пару секунд.

Это, конечно, неправда. Не в порядке от слова совсем. Но моё состояние сложно описать словами.  Я как-будто впала в коматоз. Ноль эмоций. Абсолютно пусто.

– Роуз, помни, что я – твоё плечо. Всегда поддержу и всегда буду рядом, когда потребуется. Слышишь?

– Знаю, Кид, – крепко обнимаю его в ответ.

– Ты готова ехать?

Поднимаю на него глаза. Не готова, но разве есть выбор?

Отстраняюсь, высвобождаю свою ладонь из его, откладываю альбом в сторону и поднимаюсь с дивана. Подхожу к шкафу, механическими движениями достаю оттуда заранее приготовленное строгое чёрное платье.

– Мы заберём бабушку из больницы и вернёмся за тобой.

– Лоретта всё-таки решила ехать? – качаю головой.

Мне не нравится эта идея. В последнее время она очень плохо себя чувствует. Резко сдала и ослабла.

– Она настаивает, Роуз, – хмурит брови Кид.

– Я боюсь, что сердце не выдержит.

– Врачи тоже всерьёз опасаются за её здоровье, но мы… мы не можем запретить ей присутствовать на похоронах дочери.

Да, этого она нам никогда не простит...

– Езжай за ней, Кид, а я приеду с папой. Не хочу оставлять его сейчас одного.

– Тогда и Сару возьму с собой. Чтобы не докучала тебе.

Слава богу. Общаться со своей насквозь лживой и лицемерной двоюродной сестрой нет никакого желания.

– Спасибо, – благодарю его, снимая платье с вешалки.

Он кивает и оставляет меня одну. Целая вечность уходит на то, чтобы переодеться. Смотреть на себя тяжело. Связано это с платьем, на фоне которого я выгляжу особенно бледной. Мама купила его для меня два года назад. Предполагалось, что я буду носить его в школу, однако моя подруга Дженнифер так забраковала наряд, что с этой идеей я быстро попрощалась. (Смит заявила, что в нём я похожа на пуританку). Так что платью было суждено висеть на вешалке до скончания веков. Если бы не наступил этот день…

Стоя перед зеркалом, расчёсываю волосы. Это максимум на что меня хватает. Достаю из тумбочки отцовский зонт-трость и спешу покинуть комнату, окрасившуюся за последние тридцать минут в ещё более мрачные тона. Погода испортилась. Графитовые тучи заполонили небо. Потемнело, несмотря на обеденные часы, а где-то там над Риверсайдом уже вовсю гремит гром и сверкает молния.

Спускаюсь вниз по ступенькам и с облегчением понимаю, что все уже уехали. Все, кроме папы.

Я нахожу его в гостиной. Он сидит на диване, уронив голову в ладони.

– Пап… Едем? Время уже, – робко касаюсь его плеча.

– Да, дочка, едем, – кивает и поднимается со своего места.

Осунувшееся лицо, красные, утомлённые бессонницей глаза, в уголках которых собрались лучики морщинок. Потерянный, разбитый взгляд. Бедный папочка…

– Пап, может всё-таки вызовем такси?

Не спорит. Соглашается. Сам осознаёт, что сейчас находится не в том состоянии, чтобы управлять автомобилем.

*********

Панихида проходит в церкви Святой Марии. Там же родственники, близкие и знакомые нашей семьи имеют возможность попрощаться с Элис.

В просторном зале, украшенном белыми цветами, собралось много людей. Работники риэлторского агенства, коллеги мамы. Её одноклассники. Подруги. Наши соседи. А ещё меня пришли поддержать ребята. Меган, Кэмерон и даже Гай Осмо.

Духота сдавливает невидимыми тисками горло и отчего-то невыносимо начинают гореть щёки, но я, сжимая в руках маленький букет, терпеливо жду, когда люди, выражающие соболезнования нашей семье, разойдутся. Плохо соображаю и почти ни на что не реагирую. Слова не воспринимаются и не доходят до моего сознания. Взгляд бегло скользит по лицам. Сожаление и сочувствие – вот что я вижу. И оно такое разное! От наигранно-дешёвого до предельно искреннего.

Подруга матери, тётя Клэр, обливается слезами и, стоя рядом со мной, зачем-то во всеуслышание рассказывает о том, какими тяжёлыми были последние дни усопшей. (Хотя приезжала она к нам домой всего раз. Откуда бы ей знать, какими они были?)

Обещает родственникам, что непременно возьмёт нашу семью под своё крыло. С чего вдруг она решила, что это нам нужно – непонятно. Слушаю в полуха, и обращаю на неё внимание только тогда, когда её голос перестаёт пилить мои перепонки. Клэр пялится направо, широко раскрыв рот. Проследив за её взглядом, я и сама впадаю в ступор. Потому что у гроба Элис стоит человек, узнать которого я с лёгкостью смогла бы из тысячи.

– А он что тут делает?! – возмущённо шепчет Клэр, отступая в сторону тёти Линды, сестры моей матери.

Я уже не слышу, о чём они говорят. Просто стою и смотрю на Него. Не дыша. Боясь, даже моргнуть.

Короткостриженный затылок. Чёрная рубашка, рукава которой по привычке закатаны до локтей, подчёркивает сильную шею и внушительный размах плеч.

Картер оставляет цветы и убирает руки в карманы брюк.

Чёрт возьми, как же больно на него смотреть…

В какой-то момент он будто чувствует на себе мой взгляд. Поворачивает голову влево и я, резко отвернувшись, спешу уйти. Потому что не могу сейчас встретиться с ним лицом к лицу. Потому что пульс бьётся где-то в области глотки, а в лёгких почти не остаётся воздуха.

Каблуки стучат по плитке, и я направляюсь к выходу, отчаянно желая избежать потенциальной неловкости.

Я не знала, придёт ли Лерой на похороны. Учитывая тот факт, что он вот уже год живёт в Лос-Анджелесе, не надеялась. Но хотела. Хотела увидеть его, если не обманывать саму себя. Однако наравне с этим панически боялась нашей встречи. Что, собственно, и стало причиной моего побега. Сейчас я разбита и растеряна, а значит совершенно не готова проявить выдержку и хладнокровие. Вон стоило мне только его увидеть, как начало колошматить со страшной силой. Колени не гнутся, в спину будто осиновый кол вогнали, голова ватная.

Нормально дышать я начинаю только в машине нашего соседа мистера Рикмана. Озадаченного тем, что я села именно в их автомобиль. Его жена, ворчливая старушенция, обожающая садовые цветы и войны за свои клумбы, всю дорогу поглядывает на меня с беспокойством и пару раз даже решается спросить, не случилось ли чего.

Убедив пожилую пару в том, что мои нервы разбушевались по причине прощальной церемонии, отворачиваюсь к окну. Смотрю на то, как капли дождя скользят по стеклу и пытаюсь успокоиться. Пальцами овладевает нездоровый тремор, а сердце, обливаясь горячей кровью, начинает ныть так сильно, что мне в какой-то момент хочется поинтересоваться у миссис Рикман, нет ли у неё какой-нибудь волшебной пилюли. Вот только от этого вряд ли найдётся лекарство…

На кладбище народу уже меньше. Сюда едут в основном родные и близкие семье люди, но есть среди присутствующих и те, чьё появление вызывает вопросы.

К моменту чтения священником молитвы я успеваю взять себя в руки. Да и к тому же, происходящее здесь и сейчас заставляет меня забыть обо всём. Попросту переключиться и не думать о том, что Картер со своей матерью стоит в тени деревьев. Справа.

Дождь усиливается, а разбушевавшийся ветер выворачивает зонт в обратную сторону и нещадно хлещет по щекам.

Рядом со мной Сара, явно переигрывающая с эмоциями. И Саманта. (Вот уж где неожиданность). Привет из прошлого, некогда моя подруга.

Щебечут, наперебой обещая помощь и поддержку, но в этом я не нуждаюсь абсолютно. Смешно… Наши дороги с Самантой давно стали параллельными, а со своей кузиной я никогда не поддерживала близких отношений.

Сара вон как убивается, почти истерика накрыла. Да и тёте Клэр не откажешь в наличии актёрского мастерства. Воет, причитает. Знаете, есть в какой-то стране опция – пригласить на похороны профессионального плакальщика. Вот мне кажется  она бы точно подошла на эту роль.

Что касается меня, то слёз нет. Совсем. Странно, но мои глаза по-прежнему сухи. Только внутри в эту самую секунду что-то ломается. Безвозвратно.

– Заболеешь.

Чувствую, как на плечи ложится куртка. Всего одно слово – и я в миг деревенею, от осознания того, кому принадлежат этот голос и вещь. Картер стоит совсем рядом. Настолько рядом, что мне физически становится тяжело. Вцепилась в зонт намертво. Даже чёртово «спасибо» не могу произнести.

Наблюдаю за тем, как папа уводит Лоретту. Всё-таки не нужно было ей здесь находиться. Думаю, что хоронить своих детей – неимоверно больно.

К концу молитвы священник первым бросает розу в могилу. За ним этот жест повторяют все присутствующие. Прощаясь с Элис Онил навсегда.

Вот и всё…

Моя роза последняя.

– Прости меня, пожалуйста, мама… За всё.

*********

– Чёрт, Роуз, ты вся мокрая, – Кид недовольно осматривает меня с ног до головы.

Он ждал в машине. Почти все уехали, но я всё равно оглядываюсь по сторонам. Ищу Его.

– Картер повёз Лоретту назад в больницу, – словно читая мои мысли, говорит брат.

Вот как… Значит, ушёл он непросто так.

– Куртку хотела отдать, – бормочу в своё оправдание.

Кидман кивает, и всю оставшуюся дорогу мы молчим.

Дом полон родственников. Скромные поминки, организованные нами, проходят здесь. Честно говоря, я предпочла бы сейчас одиночество, идея собрать всех вместе уже не кажется такой уж хорошей. Наплевав на этикет, бреду по лестнице наверх. Потому что внизу полно народу, и все они считают своим долгом подойти ко мне и завязать разговор.

– Хочешь принесу тебе чай? – пристаёт ко мне Сара.

– Нет.

– Может, поешь? Там пироги. Вкусные. Капустный, яблочный, – демонстрирует зажатый меж пальцев кусок.

Тошнит от неё.

– Какие пироги, Сара, о чём ты… Оставь меня, ладно?

Не успеваю сбросить промокшие туфли и стянуть с себя влажные колготки, как слышу это. Визгливый голос тётушки Клэр. Она явно разговаривает с кем-то на повышенных тонах. Уж больно хорошо мне знакома эта интонация.

– Отойди, Сара.

Приоткрываю дверь и прислушиваюсь к происходящему внизу.

— Тебя никто сюда не звал!

– Конкретно в вашем приглашении я не нуждаюсь.

Лерой.

Замираю на выдохе.

– И хватило же совести явиться в этот дом! – поддерживает ту же волну мать Сары, сестра Элис.

– Здесь тебе никогда не были рады. И сегодняшний день не исключение! – доносится до меня пропитанный ненавистью голос Клэр.

Я не могу слышать это. Ещё и все остальные так подозрительно притихли. Будто только и ждали какого-нибудь скандала.

– Зачем явился?

– Не вашего ума дела, – холодно отзывается Картер.

– Убирайся отсюда!  – приказным тоном сообщает тётя Линда.

С ней мама зачастую делилась нашими семейными проблемами. Оттуда-то и такой негатив.

– Дай пройти, женщина.

– Ты только посмотри на него, копия папаша! – презрительно выплёвывает Клэр. – Наглый, неадекватный! Пошёл вон отсюда!

– Немедленно прекратите! – вмешивается Кид. – Что вы здесь устроили?

— Пусть он уйдёт! – надрывая горло, велит Клэр. – Такова была бы воля покойной Элис.

– Так нельзя, вы ведёте себя неправильно, – осторожно встревает отец.

Конфликты – вообще не его стихия, оттого и звучат эти слова довольно мягко.

Босая подхожу к лестнице. Замечаю Картера у парадной двери и выстроившихся перед ним скандалисток.

– Он должен уйти. Немедленно! – стоит на своём подруга матери.

– Хватит, Клэр, ты в этом доме не хозяйка! – громко обращаюсь я к ней.

Гости поворачиваются в мою сторону. И она тоже. Прищуривается, делает шаг вперёд, но меня интересует лишь тот, кто стоит позади неё.

Картер… Он смотрит на меня, а я на него.

Как же давно мы не виделись!

– Поимей совесть, девочка! На пару с ним вы загнали мать в могилу!

Её слова просто ужасны. Они режут сердце подобно лезвию. Ранят, не щадя.

– Как можно говорить такое во время поминок? – сокрушается Кид.

Меня начинает трясти. И похоже, всё то, что я скопила в себе за эти дни, вот-вот прорвётся наружу. Потому что в груди неприятно жжёт, а глаза печёт от подступивших слёз.

– Уйти придётся тебе, Клэр, – мой голос дрожит, но звучит как надо. Уверенно и бескомпромиссно.

– Шалава сопливая, да как у тебя наглости хватает! – она вся клокочет от ярости. – Аааа! Отпусти!

Всё происходит очень быстро. Картер выдаёт трёхэтажный мат, делает резкий выпад и хватает её за руку.

– Аааа! Помогииите!

– Картер, не надо, – прошу, испугавшись наряду со всеми.

– Лерой, отпусти её, – Кид хлопает его по плечу. – Отпусти её, слышишь? Она уже уходит...