Глава 33. Вита
В пятницу всё же пошла в бассейн с Катей Сипович. Решила, что мне просто жизненно важно расслабиться перед визитом к родне. Перед этим притворством длиною в два дня.
- Ой, Кать, спасибо, что вытащила! Сто лет не ходила в бассейн, - говорю. Хотя… Что мне мешало? Работа, семья, дети. Оказалось, что всё это не так уж обременительно. Иногда нужно думать и о себе.
Катя, отыскав среди множества шкафчиков свой, ставит вещи на лавку. Раздевалка просторная, много зеркал. Наверное, в первую очередь для того, чтобы мы могли оценить своё тело во всей красоте его форм.
- Смотри, подсядешь! Это дело такое, - она вынимает прозрачную сумочку. А в сумочке столько всего…
- Это что? – уточняю. Вдруг что-то нужное, а у меня нет с собой.
Вынув из сумочки, то ли мочалку, то ли какую-то хрень, говорит:
- Это массажка, потом покажу. Нужно в сауне делать, уже после заплыва.
- А в сауну после? – я хмурюсь, достав приготовленный «пляжный набор». Полотенце, спортивные сланцы, купальник, - Ты мне вообще расскажи, что за чем? А то я же не в курсе.
- Сначала на пять минут в сауну, - инструктирует Катя, - Согреемся, после в бассейн. Ну, а там по ситуации! Хочешь в процессе погреться, идёшь сюда, греешься, - она тянет руку к двери, - Но я обычно не прерываюсь, плаваю долго, упорно. Выхожу из бассейна минут за пятнадцать. И греюсь уже основательно. Дальше – душик, пот смыть. Подсохнуть под феном. И всё!
- Ну, - комментирую, - Я как ты.
Раздеваться немного неловко. Но я раздеваюсь, закутавшись в то полотенце, на котором собралась лежать. Надеваю на голову шапочку. Так Шумилов учил! Они с Толиком любят попариться.
- О! Молодец! – одобряет Сипович.
Сама она тоже в простынке и фетровой шапочке, на которой красуется надпись «Горячая штучка». На моей – три ромашки! Заходим, садимся на полочку. Среднюю, между горячей и нижней. Над нами лежит тушка женщины. Именно тушка, с которой течёт в три ручья. Пару женщин болтают на нижней. Как будто на лавочке возле подъезда.
Все голые. Катя, раскрывшись до пояса, делает вдох. Я следую её примеру. Оставляю прикрытым интим. Груди дышат и чувствуют жар, исходящий от каменки.
- Ой, какая у тебя красивая грудь! Как у девочки. Как будто и вовсе не рожала, - произносит Катюня.
Я смотрю сверху вниз на свои «семядоли», как любил говорить бывший муж. Приучаю себя потихоньку к тому, что он – бывший…
- Грудь, как грудь, - пожимаю плечами.
- Нет, я не размер имею ввиду, - Катя глядит на свою, - Я про форму. Такая, торчком! И соски, розовые, не то, что мои.
Я с опаской кошусь на её обнажённые груди. Неудобно рассматривать! Но Сипович сама призывает меня посмотреть, оценить факт обвислости.
- Вот тут они раньше висели, - произносит она, приподняв их в ладонях.
Я усмехаюсь:
- Да брось ты! Нормальная грудь. Просто размером побольше, потому и пониже висит.
- А соски у меня с юности тёмные. Вечно стеснялась парням демонстрировать. Думала, это такой недостаток. Пока не увидела у девчонки одной знакомой, волосатых сосков, - она понижает голос, заслонившись ладошкой. Словно это секрет!
- Что прям… волосатых? – я морщусь.
- Ну, да! Прямо волосы, как у мужиков на груди, только у неё ореолы заросшие.
Я прижимаю ладони к губам, усмехаюсь:
- Чего только не бывает в природе.
- Не говори! – соглашается Катя, - А ты кормила своих? Ну, я имею ввиду, грудью кормила?
- А то! – отвечаю, - Обоих. Причём, что называется, до упора. Антошка вообще не хотел отучаться. Шумилов даже ругался! Мол, вырастет «мамин сынок».
- Ну, а чей же он? Мамин? – усмехается Катя, - А я вот, своих не кормила. Хотя молока было, хоть залейся! Не пили и всё! У старшей на него аллергия была. А младший не брал.
- Обидно, - вздыхаю. И взбудораженный мною рассудок рождает давно позабытые образы. Как мы с Антошей играли в прятки. Скрывали от папы тот факт, что он пьёт молоко. Не коровье, моё! Пока Шумилов однажды не выпил заместо Антоши целый стакан моего молока…
- Да, всё-таки, как это здорово, когда они маленькие. И как жаль, что они вырастают, - произносит Катюня. Видимо, тоже припомнила что-то из давних годков?
Я улыбаюсь задумчиво. Жалко, не то слово, как жалко! Вот Майка была таким милым ребёнком. Потом в подростковом возрасте совершенно отбилась от рук. Я думала, детство прошло, повзрослела. Куда там? Косячит. Но только по-взрослому. Что делать, не знаю.
Шумилов сказал, что она едет с нами к родителям. Попросил:
«Не ругайтесь, пожалуйста».
«Это зависит не только от меня», - написала ему.
Там-то, у бабушки с дедушкой, будет попроще. А в пути… Ехать в полном молчании? Делать вид! И опять, делать вид…
Мой первый заплыв проходит успешно. Я, по совету Катюни, берегу силы, не перегружаю себя. Туда-обратно сплавала, покрутила «педали» под водой. Ещё раз сплавала, повисела на бортике.
Мой купальник не остался незамеченным. Мужчины бросали в мой адрес весьма любопытные взгляды. Но я, игнорируя их, продолжала работать над тонусом мышц и осанкой. Сейчас мне ещё не хватало знакомств! Итак голова идёт кру́гом…
У Кати купальник синего цвета. Ей очень идёт! Благородный «сапфировый», к мраморной бледности кожи и тёмной причёске каре.
- Мы с тобой как два самоцвета. Ты – изумруд, я – сапфир! – усмехается Катя, когда мы, усталые, после заплыва, идём в раздевалку. Снимаем купальники, снова берём с собой шапочки и полотенца.
В парилке пока никого. Со слов Кати наплыв «банщиц» будет как раз через десять минут. Так что мы обеспечили фору себе, и наслаждаемся этим спокойствием в тёплой парилке.
- Так вот! – достаёт она ту самую вещь, о которой пока ничего не известно. По форме овальная, твёрдая. С прорезью между двух половин, куда Катя вставляет ладошку, - Смотри! – говорит, начиная тереть свою правую ногу в районе бедра.
Та моментально краснеет.
- Это же больно? – сжимаюсь в комок.
- И ни сколечки! Ты попробуй, - снимает «прибор» мазохистки, даёт его мне.
Материал жёсткий, а иглы как тёрка.
- Да я же всю кожу сдеру? – восклицаю с сомнением. Но решаю испробовать, раз выпал шанс. Надеваю на руку, и тру…
Вместо боли меня настигает щекотка. Я, прижавшись спиной к верхней полке, смеюсь.
- Ты чего? – удивляется Катя.
- Щекотно! – вторая попытка приводит к тому же эффекту.
- Ты ревнивая, значит! Бабуля моя говорила так. Если бёдра щекотушные, значит, ревнивая, - делится Катя. Забирает «орудие пыток» и трёт свой «бивштекс». Так она называет свои «целлюлитные бёдра». Хотя, на мой взгляд, целлюлита там нет. Он у всех, если честно! Даже у Милки его было валом. Хотя она вечно ходила в спортзал…
Дома, довольная и отдохнувшая, я готовлюсь к поездке. Капустина нет. Можно разложить на полу всё, что хочешь. Он любит лежать на вещах. Я скучаю! По корги, по Тошке, по Майке. По прежним, всем нам. Стараюсь не думать о том, что всё в прошлом. Всё хорошее в прошлом. А будет ли это хорошее? Что вообще будет? Кто знает? Никто.
Смартфон прерывает печальные мысли. Я удивлённо смотрю на экран. Богачёв. Его розы стоят на журнальном столе. Красивые жутко! Но только вот… Зря. В ресторан не пойду. Не до этого. В гости не приглашу тем более. Не хватало поддаться соблазну. А что ещё? Будем просто болтать? Ведь не дети.
- Виталина, привет? Ты не спишь? – уточняет.
Сажусь на диван, и смотрю на бутончики цвета фуксии:
- Не сплю. Любуюсь цветами.
- Понравились? – интересуется лениво. И я представляю, как он развалился на кресле, с бокалом вина. Или нет! Со стаканчиком виски.
- Очень понравились! Спасибо тебе, - отвечаю я честно, - Только вот, в честь чего?
- А разве для того, чтобы сделать приятное женщине, обязательно нужен веский повод? – произносит Никита.
Один лепесток опадает. Я беру его в руки, пытаюсь приладить обратно:
- Не обязательно. Просто думала, может быть, я чего-то не знаю?
- В прошлый раз, когда ты уснула в моих объятиях, - произносит он так, словно мы переспали, - Ты шептала «Останься». А я не остался, ушёл! Вот и подумал, что зря я ушёл.
- Уходить вошло в привычку? – язвлю.
- В этот раз не уйду. А если уйду, ненадолго. Просто я побоялся, что утро расставит все точки над «й». Ты прогонишь меня. Ведь я облажался! – в его голосе слышатся ноты раскаяния.
- Облажался? С чего бы? Всё шло хорошо, до тех пор, пока я не… заплакала, - вспоминаю момент, когда слёзы затмили собой удовольствие, которое он доставлял, - Но я заплакала не из-за тебя, Никит! Ты не думай. Просто… не знаю.
- Что с тобой происходит? – серьёзнеет он.
- Происходит… какая-то хрень, - отзываюсь. Никто не знает всей правды! Кроме Миланы, Шумилова и меня. А скоро узнают все. И как мне смириться? Как жить после этого?
- Хочешь поговорить об этом? – произносит Никита.
- Ты как в анекдоте! – смеюсь.
Он хмыкает:
- Точно, - и повторяет вопрос, - Ну, так что? Я приеду? Обещаю не приставать.
- Спасибо, Никит! И за розы, и… вообще. Но, наверное, не сейчас. Не сегодня, - смотрю на футболку Шумилова с надписью «Teacher». Постирала, решила вернуть…
- Я не хочу, чтобы ты грустила одна. Всё утрясётся, лисёнок! Поверь, всё наладится.
Слёзы опять против воли крадут мою боль. Когда слышу вот это «лисёнок».
- Наверное. Просто… мне сейчас лучше побыть одной и подумать, чего я хочу, - говорю.
На том конце провода слышится вздох:
- Да, одиночество часто на пользу. Оно помогает. Уж мне ли не знать?
- Ты один? Ни за что не поверю! – смеюсь, - Наверняка же ты с кем-то встречаешься?
- Та, с кем я бы хотел, говорит, что ей некогда. Её не так просто вернуть! – произносит в шутливой манере.
- И что в ней такого особого? – я тоже стараюсь шутить. Но в каждой шутке есть доля правды…
- Всё, - говорит. И мне уже непонятно, шутит он, или всерьёз.
«Вернуть», - размышляю. Вернуться. Остаться. Уйти. Всего лишь слова, за которыми так много смысла.
Мы говорим о вещах незначительных, разных. О том, каким стал Петербург и что нового в городе. О премьерах спектаклей, новинках кинематографа. О бродячих собаках, которых Никита боится, а их «развелось». О Капустине, как он у нас появился, и как привередлив в еде. О том, что в Гаграх у них была кошка, и сын её очень любил.
- Я часто думаю, как бы всё повернулось, останься я тут. Вместе с тобой, - произносит Никита.
- Из этой ситуации нельзя было выйти без потерь, - говорю.
- Потерял сына, но обрёл дочь, - слышу короткое. Дышу через раз. Вот опять! Он про Майку. Снова станет давить? Угрожать?
Но Никита молчит. А затем произносит:
- Я так благодарен тебе за неё. Просто за то, что она существует.
Белая ночь просочилась сквозь шторы, оставила призрачный след на ковре. Я вытираю слезу, улыбаюсь:
- Взаимно.