Глава 39. Вита
Ну, вот, я и дома! Шумилов привёз меня. Высадил возле подъезда. Сначала мы Майку доставили. Та попросила оставить её у метро. Поедет на встречу с профессором? Обогащать свой внутренний мир?
Стараюсь не думать об этом. Приняв душ, плеснув себе в чашку остатки вина. Я сажусь на кровать и включаю ночник. В комнате тихо, и свет приглушённый. Люблю полутьму. В присутствии белых ночей так трудно бывает унять мельтешение мыслей! Достав из сумочки все его письма, я разбираю их, словно пасьянс. Пожалуй, начну с самого первого.
На конверте написано: «Май 1991 год». Как давно это было. И страшно читать! Вдруг там то, после чего моя жизнь никогда не будет прежней? Но… Разве в последнее время уже не случилось того, отчего моя жизнь изменилась? Чего мне бояться? Куда же ещё завернёт мой маршрут?
Почерк Шумилова. Сразу заметно! Такой, каким был ещё в детстве. Тогда он старался писать разборчиво. Даже «ш» от «т» легко отличить. Набираю в грудь воздуха, начинаю читать…
«Моя милая рыжая девочка! Здравствуй!», - рыжая. Значит, он… про меня?
«У тебя интересное имя. Виталина. Виталя. Тебе оно очень идёт. Я влюбился в тебя, как подросток! Подожди. А я же и есть подросток? А ты младше меня на один год. Год – это много и мало. Год – это целая жизнь. Я родился уже, а ты была только в планах. Вот так. Так что я старше! Умнее. Не спорь.
Так вот. О чём это я? Я влюбился! Как только увидел тебя, сразу залип. На твою вовлечённость. Девчонка с книгой – это круто. Нечасто увидишь такое. Я, кстати, прочёл этот твой роман «Поющие в терновнике». И вот что скажу. Герой этот – полный мудак! Он реально её провоцировал. Сам весь извёлся, и бабу довёл. Раз уж ты Богу служишь, так и служи! Чего лезть к ней со своей любовью? Зачем он давал ей надежду, если знал, что между ними ничего не будет? Жаль, не могу спросить у тебя. Я стесняюсь! Подумаешь, что я интересуюсь женскими книгами. Итак, называешь девчонкой.
А я – не девчонка! Я – парень. Влюблённый в тебя. Ты не знаешь! Не видишь. Не чувствуешь. Ты считаешь меня просто другом. Пускай! Это даже лучше. Начать с дружбы. А после… Как пойдёт. Я очень надеюсь, что ты разглядишь во мне больше, чем друга. Ведь это так круто – найти дружбу и любовь в одном человеке. Ты – мой друг. Ты – моя грёза. Прикольно звучит? Грёза. Моя Виталина. Мой Рыжик.
Ты бы знала, какая смешная, когда хмуришь нос. И у тебя над бровями рождается складочка. А ещё, когда смотришь… Я просто кончаю! Прости. Не сдержался. Смотрю на тебя и сил нет. Так хочется поцеловать тебя в губы. Они у тебя ярко-розовые. Как будто ты их красишь. Но ты же не красишь? Ты вообще не красишься. В отличие от твоей подруги, Миланки. Она задолбала меня! Подвези, подвези! Я ей, что, извозчик? Не нанимался! Но отказать не могу. Ты обидишься. Говорят, что путь к сердцу девчонок лежит через подруг. Понравишься им, понравишься девушке.
Я очень хочу тебе нравиться, Вит. Посмотри на меня хоть разочек! Не так, как ты смотришь обычно. Посмотри как на парня. На взрослого парня. Может быть, я – недостаточно взрослый для тебя? Может, ты любишь парней постарше? Я узнавал, ты ни с кем не встречаешься! Ты, наверное, даже ещё не целовалась ни с кем? Возможно, я буду первым?
Ой, Вит! Вот, опять… Представляю себе твои губы. И таю, как снег! Тупые сравнения. Я не поэт. Я пока не решил, кто я. Просто пацан, так нелепо запавший на девочку, которая любит читать.
Подарю тебе книгу. Вот только, не знаю, какую. Чтобы ты не сочла меня глупым. Или слишком умным. Что ещё хуже! Ведь я не такой уж и умный, раз не придумал ещё, как тебя покорить.
На сегодня прощаюсь. Пойду фантазировать, как буду тебя целовать.
Твой друг, Константин».
Поднимаю глаза, словно вынырнув. Костя! Мой друг. Как давно это было. Давно… А как будто сейчас. Это он, многолетней давности только. Но – он! Боже мой! Константин.
Открываю другое письмо…
«Моя милая рыжая девочка! Здравствуй. У меня всё нормально. Учусь. А ты всё такая же яркая. Шапку не носишь. И волосы, как у Медузы Горгоны. Смотреть на тебя боюсь! Вдруг превратишь меня в камень. Ты в курсе, что все пацаны избегают тебя? Хотят познакомиться, но избегают? Они тоже боятся. А я подошёл! И они мне завидуют. Говорят: «А какая она?». А я им отвечаю: «Она лучше всех!». Толька Зарецкий прокнокал, что я в тебя втрескался. Насмехается, гад! Говорит, это скоро пройдёт. Советует мне присмотреться к Миланке. Она типа, доступная. Даст.
А мне это, знаешь, не надо! Ну, чтоб давала. Я хочу по любви…».
В глазах мутнеет от злобы. Толька Зарецкий ему посоветовал. Как же? Помню я Толика подростка. Задиристый хам! Он ничуть не улучшился. Только стал взрослым.
Эти письма уносят меня в наше прошлое. Так далеко. Я как будто не здесь! Вспоминаю себя ещё школьницей. Вот мы с Миланкой идём со школы. А Костя хватает рюкзак, говорит:
- Подвезти?
Мы усмехаемся с Милкой, играем в «камень-ножницы-бумага», чтобы решить, кто поедет на велике. А кто потопает рядом, пешком…
«Моя милая рыжая девочка! Я не злюсь. Правда. Просто… так больно. Я признался тебе. Ты отвергла. Я ждал. Я надеялся. Ты же решила иначе. Ты так и не увидела во мне кого-то большего. Я просто друг. Лучший друг, надеюсь? Хотя бы. Пусть так. Буду другом. Я терпеливый. Я подожду! Но… Чёрт возьми! Какая же ты была красивая в этом платье. Самая красивая выпускница! Это я тебе точно скажу. Зелёный тебе очень идёт. И зря я, дурак, выбрал розы. Нужно было купить тебе белые лилии. К зелёному белое больше подходит…».
Выпускной… Закрываю глаза. И чувствую привкус его поцелуя. Он целовал меня первым. О, Боже! Ведь оно так и есть. Именно с ним целовалась впервые. Почему-то мне только сейчас пришла эта мысль…
«Моя милая рыжая девочка! В первый раз ты разбила мне сердце тогда, на своём выпускном. Помнишь, как посмотрела, когда я сказал, что люблю? Как на идиота! Я и почувствовал себя по-идиотски. И спросил: «А мы можем дружить?». Уцепился за это, как за последнюю ниточку. Как же я не хотел разорвать эту нить нашей дружбы. Для меня и сейчас это важно. Пока есть ты. Пока ты живёшь рядом, дышишь со мной одним воздухом. Мне проще справиться с этим. Но… Как ты могла? Переспать с Коротаевым! Отдать ему то, что по праву моё? Ведь это я должен был стать твоим первым мужчиной. А ты – быть первой, моей. А теперь…»
Коротаев Димон! Так смешно вспоминать. Отдавалась… О, Боже! Да я была просто оторвой. Действительно, я отдалась. Я вручила ему через силу своё целомудрие. Вскрыла нарыв, что пульсировал долгое время. Я очень хотела стать женщиной. Будто именно это давало мне право любить…
«Моя милая рыжая девочка! Я хочу, чтобы ты знала. Антонина Зарецкая, она ничего для меня не значит. Как, надеюсь, не значит, для тебя Коротаев Димка. Как ты могла с ним? Ведь он же говнюк! Извини, я не должен был… В общем, всё, что я делал с Зарецкой, я бы хотел повторить и с тобой. В смысле, не именно это. А просто! Хотел бы с тобой. Ведь теперь я умею, я знаю, как надо. Я смогу сделать так, чтобы ты поняла, Коротаев – не тот, кто тебе нужен»…
Зарецкой? Подожди! Антониной Зарецкой? Сестрой Зарецкого Толика? Ты с нею спал? Шумилов!
Меня накрывает ударной волной. Вспоминаю студенчество. Череду вечеринок у них, в большом доме. «Зарецкая хата», - так мы называли её. Почему он молчал? Он сказал, что его «первой дамой» была одногруппница. Только имени мне не назвал. Говорил:
- А зачем тебе знать? Ведь она ничего для меня не значила.
Ничего, говоришь? Ничего? И что же ты «делал с Зарецкой», и хотел «повторить со мной»? Ну, Шумилов! Ну, гад!
Вино допила. Наливаю ещё. И сажусь на диван, забираю с собой все конверты, которых ещё не читала. Вскрываю ещё один.
«Моя милая рыжая девочка! Я сегодня увидел, как ты танцуешь с другим. Мне было поистине больно. Но я удержался. Не стал тебя трогать. Я знаю, что ты не моя. Я не вправе мешать твоей личной жизни. Но и видеть, как ты отдаёшься другим, не могу. Ну, скажи, что мне делать? Убиться? Уйти? Может быть, лучше уехать из Питера? Только вот, здесь моя мама и Аська. Я не могу их оставить. Давай, лучше ты уезжай…»
Танцую с другим? Я смотрю: на конверте двухтысячный год. Это год, когда я так отчаянно сильно влюбилась в Никиту. А письмо от конца сентября. День рождения! Мой. Юбилей. Но ведь Кости же не было там, в ресторане? Или был? И не вспомнить! Я жмурюсь, пытаясь. Нет, были девчонки. Я точно помню, что были девчонки. Парней мы решили не брать…
«Моя милая рыжая девочка! Ты сейчас с ним. В его сраном отеле. В его сраных объятиях. Ну, скажи, почему? Я пью водку. Один. Я понять не могу, как же так вышло? Ведь он женат, у него семья. А ты… Ты спишь с ним, зная всё это! Ты для меня была всем. Ты была эталоном во всех смыслах слова. А теперь…
Зарецкий назвал тебя шлюхой. А я вцепился в него, пригрозил, что убью. Я люблю тебя, Вит! Я буду любить тебя вечно. И пускай, что ты замарала себя этой грязной любовью с женатым, богатым и взрослым мужчиной. Я надеюсь, он бросит тебя. Я утешу. Ты только детей от него не рожай…».
Усмехаюсь. Детей? Родила, представляешь? Шумилов всё знал. Да что говорить? Все вокруг знали всё! Наши друзья и знакомые. Только в салоне не знали. Не знали его приближённые. «Свита Никиты». А наши… Нетрудно понять, откуда взялась эта «Виткина хата», где мы все вместе тусили. Вот эта! Где я обитаю сейчас…
«Моя милая рыжая девочка! Знаешь, какой момент в своей жизни я считаю самым ужасным? И вспоминаю его с содроганием. Тот раз, когда ты стояла на крыше. Я не помню, зачем я поднялся туда. Просто предчувствие.
Помню летящие рыжие волосы. Ветер вздымал их, как будто маня сделать шаг. И знаешь, чего я больше всего испугался? Не того, что ты прыгнешь! А того, что я должен шагнуть за тобой. Я принял это, как данность. Без вариантов. Но ты же ведь знаешь, я – трус? Я сразу подумал о боли и страхе, которые мне предстоит испытать. Вот только жить без тебя будет намного больнее…».
Это письмо декабря. Того года, когда Богачёв меня бросил. Уехал с концами. А я залетела. И знала об этом. Уже. И не знала, как жить без него! И с ребёнком. Вижу, как буквы письма размывает солёная влага. Я плачу. Мне больно. Опять.
Я хочу позвонить ему. Косте! Спросить: «Почему?». Почему ты молчал обо всём? Обо мне? Почему не сказал? Говорил. Просто я не услышала. Я была абсолютно глуха и слепа. Абсолютно. Я и сейчас абсолютно такая же. Как он сказал вчера ночью? «Ты как была ею, так и осталась». И слово, то бранное, шлюха, так и застыло внутри. А в этих письмах он не назвал меня так, ни разочка…
«Моя милая рыжая девочка! Ты станешь мамой. Я стану отцом. Это так. Я стану папой, хотя ты ещё не знаешь об этом. Помнишь, в каком-то письме я просил тебя от него не рожать? Я беру свои слова обратно. Рожай! Я прошу тебя. Только рожай. Я буду любить вас обеих. Я почему-то уверен, что будет девчонка. Красивая. Рыжая. Такая, как ты…».
Шумилов так сильно мечтал стать отцом! Я думала всё это время, что он пригласил меня в ЗАГС из жалости. Просто решил: «Кто, если не я?». Он благородный! Я знала всегда. И эта его черта иногда так бесила. Я всю свою жизнь жила в твёрдой уверенности, что не о любви говорит этот шаг. О его благородстве.
Я – мать-одиночка, решившая с горя родить. Ни единого шанса стать чьей-то женой. Только Костя. Мой верный заботливый друг, что не бросит. Не бросит меня никогда! Знать бы мне, что случится потом, спустя двадцать один год. Когда Майка вырастет, а он вспомнит былое…
Отыскав то письмо, где он заикнулся о том, что спал с Милой. Которое я отложила до лучших времён. Не смогла…
Я читаю его, почти вслух:
«Моя милая рыжая девочка! Вита, прости! Я ошибся. Ошибся. Я так виноват. Я искал тебя там, у неё, у Миланки. Я с ней переспал. Я не должен был. Просто пришёл, она там. А тебя там нет. Что вполне ожидаемо. Только такой остолоп, как я, мог надеяться встретить тебя у подруги. Ты, конечно, была с Богачёвым. Ты опять отдавалась ему! А меня обманула, сказав, что пойдёшь в гости к Милке.
Я как муха, от которой ты хочешь отделаться. Я слишком назойливый, да? Просто я так хочу, чтобы ты не забыла обо мне. Ты вся в нём! Я же вижу. Я был так обозлён на тебя. А Миланка была в этих шортиках… В общем, я каюсь! Сломался, не смог устоять. И не потому, что она тебя краше. Просто, представил тебя, Богачёва… Я не знаю его. Какой он в постели? Хорош, вероятно? Он старше, у него до тебя было множество женщин. У меня до тебя… До тебя! Как наивно с моей стороны.
Мила тоже сказала – я очень наивный, раз верю, что мы будем вместе. А ещё она сказала, что у вас с ним любовь. А кто я такой, чтобы идти против этого чувства?».
Это было давно. Ему было двадцать три года. А мне? Я была на год младше. Ещё влюблена. И овеяна планами. Представляла себе, как Никита оставит жену и детей. А теперь… Я сама не у дел. А Милана опять прибрала к рукам то, что по праву моё.
Ни в одном письме после Шумилов не пишет о том, что он спал с ней. Его письма кончаются ровно в тот год, когда мы поженились.
«Моя милая рыжая девочка! А знаешь ли ты, какой день стал счастливейшим днём в моей жизни? И его, вероятно, ничто не затмит. Это день, когда я стал папой. Впервые! Я считаю, что Майка моя. Ты можешь спорить со мной, сколько хочешь. Но я всё равно так считаю. Ведь я принимал эти роды. Впервые взял на руки нашу дочурку. Не он, Богачёв! Ему наплевать на тебя, на неё. Он даже не знает о вас. А я знаю, я рядом. Я буду рядом с вами всегда! Я никогда вас не брошу. Помнишь, что я предрекал, что у нас будет дочка? Такая же рыжая и красивая, как и ты. Так и вышло! Наш маленький рыжик. Это она убедила тебя согласиться. Я счастлив! Мечта идиота сбылась…»
В день, когда появилась на свет наша Майка, я согласилась стать Витой Шумиловой. В день, когда Майке исполнилось двадцать один, ветер сменил направление. Что-то сломалось! И нас разделила незримая тень наших прошлых обид. Ко мне прилетел Богачёв. А к нему возвратилось потребность утешиться с Милой.
Как же так вышло, а? Кость? Ведь ты обещал, что не бросишь. Ты клялся мне в этом! А я? Я поверила. Ведь я же не стала с ним спать. Почему? Не смогла. А ты смог. Ведь тебе не впервой?
Из целой плеяды конвертов осталось всего-навсего два. Перерыв между письмами долгий. Протяжённостью в нашу семейную жизнь. Что он там написал, в этих последних двух письмах? Признание в том, что давно разлюбил? Что любил не меня, а Милану?
Глаза слипаются, но я продолжаю упорно читать:
«Моя милая рыжая девочка! Давненько тебе не писал. Не было повода. Ты была рядом. А теперь тебя нет. Я один. А потребность с тобой говорить не исчезла.
Знаешь, а я дочитал твою книгу! Ну, что я могу сказать? Героиня, конечно, та ещё дрянь. Разрушила судьбы людей, и живёт, хоть бы хны. Малолетняя интриганка! Жалко Анну. Она ведь ни в чём не повинна? Стала жертвой интриг. И любила отца героини. А эта…
Даже представить себе не могу, что бы я сделал на месте героя, узнав. Наверное, перестал бы общаться с дочерью? Хотя, нет, не перестал бы! Простил. Ведь она – моя дочь. Но моя дочь такого не сделала бы. Наша дочь. Наша Майя. Она ведь наша? С тобой. Боже, как же мне хочется услышать твой голос! Чтобы именно ты подтвердила мне – она наша. И ты не позволишь ему отобрать…
Вита. Виталя. Я так сильно скучаю! По тебе. Одиноко и мысли бурлят в голове. Белой ночью так трудно заснуть. Я не сплю, не дышу без тебя. Возвращайся! Всё. Довольно терзаний. Пошёл варить суп. Да, представь себе, до чего докатился? Готовлю себе! Ты же ушла. Меня некому больше кормить. Так что приходится»…
«Суп», - рассеянно думаю я. Уж не тот ли, из курицы? Не помню доподлинно, что за день был, когда я нагрянула «в гости к Шумилову», а увидела Милу в своём фартуке, возле плиты.
Что будет в последнем письме? Признания я в том, что куриный бульон – далеко не единственный бонус, которым Милана его угостила?
Конверт новый, ещё не измялся. Не в пример старым письмам, которые выцвели, пахнут как древняя книга, долгие годы стоявшая в книжном шкафу. И бумага не в клеточку, как в первых письмах. Вероятно, Шумилов писал на ходу, вместо лекций? А белая! Я так понимаю, из пачки, что лежит у него на столе.
Если прежние письма я прочитала взахлёб, одно за другим. Проглотила! Как любовный роман. Словно он не о нас, а придуман каким-то зацикленным автором. То это последнее, долго держу, не решаясь прочесть. Кажется, там что-то важное? Как эпилог у романа, который и ждёшь, и боишься. Ведь в нём автор подводит итог.
Наконец, пересилив себя, открываю его. Развернув, начинаю читать. И глаза ненасытно впиваются в строчки…
«Моя милая рыжая девочка! Надеюсь, тебе уже лучше. Ну, ты меня и напугала. Ты бы себя видела. Зелёный человечек. Не доводи себя, пожалуйста, больше до края. У тебя ещё сын подрастает. Кстати, придумала, как ему скажешь о том, что разводишься с папой...».
Я читаю его, это «последнее слово Шумилова», раз двадцать, наверное. Каждую фразу по несколько раз повторяю в уме. И кричу, но беззвучно! И плакать нет сил. Я прижимаю листочек к губам и целую его. Нежно-нежно.
«Я люблю тебя, Вит. И в глубине души, я всё ещё надеюсь, что у нас всё получится. Помнишь, как мы гуляли по Невскому? Я обнимал тебя сзади, если ты надолго застревала где-нибудь. Например, слушая уличных музыкантов. А потом мы шли в булочную. Я покупал тебе пончик с посыпкой, чтобы, целуя, слизывать остатки сахарной пудры у тебя с губы. А ты в отместку кусалась. Мне так это нравилось. Вит, приезжай! Давай забудем. Давай попытаемся забыть. Давай начнём всё с нуля. Пока не стало слишком поздно. Вит! Виточка. Виталя. Моя милая рыжая девочка.
Твой друг и любовник. Шумилов К.Б.»
Не помню, как это случилось. В какой миг своей жизни я умудрилась его полюбить? Той самой любовью. Настоящей! Не той, которой, как мне казалось, любила Никиту. С Никитой у нас была страсть. Горячая, ненасытная, удушливая. Я умирала внутри неё. А Костя заставил меня задышать полной грудью.
Костя, Кося, Косенька. Мой друг, мой любовник, мой муж. Я хочу позвонить ему прямо сейчас! Но сейчас слишком поздно. Точнее, не так! Слишком рано. Я сделаю это, когда отдохну. Ведь накануне такого события важно быть выспанной, свежей, красивой…
Я закрываю глаза. И сон мягкими волнами кутает тело, баюкает разум, уносит меня в бесконечную даль. Где мне снова двенадцать. Я сижу у подъезда, на лавочке. И мальчишка с кудряшками едет на велике мимо меня.