Глава 41. Вита

Этой ночью, объятая воспоминаниями, я готова была простить ему всё. А сейчас… Я так зла на Шумилова! Что за тайны он столько лет берёг от меня? Почему я не знала про Тоню Зарецкую? И что за история со студенткой? И почему, интересно знать, он ни слова о Миле в последнем письме? Как будто не спал с ней! Или… есть ещё одно письмо, для меня недоступное? В общем, намерена выяснить всё.

Вот только мой благоверный не хочет брать трубку. Звонила ему. Написал:

«Пообщаемся позже. Сейчас очень занят».

Занят он, видите ли! И чем же, позвольте спросить? Быть может, общается с Милой? Решает, какой предпочесть из цветов: ярко-рыжий, или бледно-блондинистый?

Ух, как меня будоражит его нежелание встретиться. Прождала целый день. А теперь, ближе к вечеру, собираюсь поехать к нему. Буду ждать его дома. Ведь он же прикатит туда? Рано, или поздно. Откроет дверь, а там – я! С целой кучей вопросов. Прижму его к стенке. И буду пытать…

В дверь звонят. Почти одетая, я замираю. На мне джинсы, трусики, майка. И блузка, которую я не успела пока застегнуть. Приближаюсь к замку.

- Кто там? – бросаю погромче.

На площадке царит полумрак. Как всегда! Окна пыльные, некому мыть. Освещение скудное, «лампочка Ильича». Кажется, горкомунхоз отказался курировать «памятник древней истории».

- Вита, открой! Это я! – произносит… Милана?

От удивления я открываю практически сразу. И что она делает здесь?

Вижу, Милка стоит, чемоданчик у ног. Прислонённая к стеночке, выглядит так, словно только что вышла из бара. Эффектная кофточка с люрексом. Помню её! Джинсы узкие. Я всегда удивлялась, как она может такие носить? Каблуки…

- Чем обязана? – грозно бросаю.

Она выдыхает:

- Пусти!

- И зачем? – удивлённо стою, не спешу пропускать.

Мила стонет досадливо:

- Дольская! Ты пропусти, а потом расскажу. Не на площадке же мне объясняться. Или хочешь, чтобы все твои соседи узнали, кто с ними рядом живёт? – говорит преднамеренно громко.

И я прямо вижу, как в соседней квартире, Вяцеславовна липнет к глазку. И внимательно смотрит!

- Входи, - неохотно открыв дверь, встаю так, чтобы Мила вошла. Меня обдаёт её запахом сладких духов и спиртного. Пила что ли? Боже! Какое число? Ведь у неё же сегодня… день рождения. Хотя, это меня не касается. Больше меня не касается всё, что с ней связано. Пусть отмечает сама.

- Если ты пришла, чтобы отметить со мной юбилей, то зря старалась, - произношу я надменно, - Меня не колышет уже! Отмечайте с Шумиловым. Он пусть тебя поздравляет и дёргает за уши.

- По дёрганью за уши ты мастерица у нас, - отвечает Миланка, снимает свои каблуки, - Ох, господи! Я задолбалась на них ковылять! У вас тут не двор, а колдобины.

- Ты пешком шла? – издевательски хмыкаю я.

- Да машина сломалась! Оставила… там! – она машет рукой.

- Ну, и? – говорю, сложив на груди руки, - Зачем ты пришла?

Миланка, вздыхает, кладёт чемодан. Из него появляются… деньги. Она вынимает их, пачку за пачкой. И вскоре на сером паласе лежит «натюрморт».

- Ч-то это? – не могу оторвать от них глаз.

- В общей сложности тыщ сорок пять, - произносит Милана, - Извините, я пять тысяч потратила!

Я обретаю дар речи не сразу. В голове назревает тайфун.

- Это… деньги Никиты? Те самые деньги, которые он дал? – сев на корточки, я беру пачку. Пытаюсь прикинуть, сколько сотен содержится в каждой из них.

- Не обольщайся, подруга! Это я не тебе, это Майке! – Милана бросает застёжку, встаёт.

- Майке? – смотрю на неё, - Да о чём ты вообще? Это ты их взяла!

- Для тебя! – восклицает она, - Для неё. В общем! Ты всё равно от него не взяла бы ни копейки. Я знаю тебя, как облупленную!

А вот с этим мне трудно не согласиться. Да, я от него не взяла ничего. И вот эту сумму хотела отдать по частям. Разобраться с кафе, и с разводом. Продать свой Фольксваген Жучок. Хоть и жалко до одури…

- Надо же! – хмыкаю, - Помнится, ты утверждала иное? Утверждала, что я «продалась»?

Мила обходит меня вместе с кучей «зелёных». Проходит на кухню, налив себе воду в стакан, жадно пьёт:

- Я знаю, за что он тебя полюбил! За твою принципиальность. Вот я беспринципная, да? Хотя всю жизнь хотела казаться другой. Надоело казаться!

«Кто полюбил? Костя, или Никита?», - хочу я спросить. Но вопрошаю иное:

- И в чём же моя принципиальность? В том, что встречалась с женатым и родила от него?

Мне так горько в душе. Мне не жаль! Откажись я родить, не появилась бы Майка. Но теперь всё так спуталось. Словно клубок, где конца не найти. За любую нить тянешь, а толку…

Мила, поставив стакан, смотрит так, словно я говорю чепуху:

- Ты родила от любимого дважды. Ты счастливая баба, Дольская!

Я неприязненно хмыкаю: «Да, уж! В итоге ни один, ни другой не оценили меня по достоинству. Хотя… Может быть, это и есть та оценка, которую я заслужила?».

Милана, вздохнув, выдаёт:

- Это я принесла ему тот материал для анализа.

- Какого анализа? – произношу я, а губы почти не шевелятся. Язык каменеет, а сердце не бьётся в груди…

- ДНК! – отвечает Милана, почти с гордостью. Словно сделала что-то полезное.

- Ты? – я шепчу. И желаю вцепиться в неё. Только ноги не делают шага. Стою, прислоняясь к стене оголённым плечом. Блузка съехала на бок, резинка на левом запястье. Я так и не успела собрать свои волосы в хвост… Не успела уйти! Очень жаль.

Мила хмыкает:

- Да! Я хотела, чтобы он забрал тебя, чтобы у вас закрутился роман.

В её исполнении это звучит так обыденно, просто. Ничего, что она растоптала, разрушила жизни нас всех?

- А ты тем временем, подберёшься к Шумилову? – хмыкаю я, продолжая её злобный план.

- Да! Ну и что? – усмехается Мила.

- Ну, и что? – я смотрю на неё, не желая поверить, - Ну, и что? Ты серьёзно, не видишь в этом ничего предрассудительного?

О, боже! Какая я дура. Разве можно вот так ошибиться и выбрать в подруги себе эту дрянь?

- Ну, признайся! Вы спали? С Никитой, - надменно парирует Мила.

«Не твоего ума дело», - отвечает мой взгляд. Но, желая расставить все точки над «й», говорю:

- Умойся своим превосходством! Ты, злобная сука! Не спали!

А Мила, взамен, чтобы выдать ответный заряд оскорбительных фраз, произносит с улыбкой:

- Вот, Дольская! А ещё говоришь, что не принципиальная.

Я смотрю на неё, как на диковинку. Вроде это - она! Та, с кем так долго дружили. С кем делились всем сразу. Парнями, секретами, тряпками. Всем! Так, за что же она предала? Предала так продуманно, грязно. Разве я заслужила такое? Разве я не единственный близкий, родной человек. Как она называла меня… До всего.

- Значит, ты играла со мной, как кошка с бантиком? – подвожу я итог.

- Как Капустин с капустным листом, - изрекает Милана.

- И что же? Оно того стоило? – хмыкаю я.

Милана грустнеет, улыбка сползает, и губы становятся вялыми. Уголки смотрят вниз. Она как обычно, накрашена ярко. А сейчас эта яркость граничит с распутством! Как там Шумилов писал в своём давнем письме? «Милана доступная. Даст». Вот она и дала! Дала жару нам всем.

- Нет, - говорит, - Он не любит меня.

- Ты так уверена в этом? – пожимаю плечами. Вот я, например, не уверена. До сих пор не уверена ни в чём. Словно всё, во что верила прежде, рассыпалось, стёрлось…

- Абсолютно! – кивает Милана. Как будто Шумилов ей прямо сказал, что не любит. Но он не описывал это в своих многочисленных письмах. Ни разу за все эти годы он не писал, что не любит её. Так с чего же мне верить словам этой суки?

А Милана как будто не хочет, чтоб я ей поверила. Ей было нужно другое! Но только вот, что? Обойдя меня, чуть прикоснувшись обтянутой грудью, она произносит:

- Ну, всё! Мне пора. Мавр сделал своё дело, Мавр может уходить.

В коридоре она обувается, отшвырнув пачку денег разутой ступнёй так небрежно, как будто испытывает к ним неприязнь.

Я наблюдаю, как Мила уходит. Закрыв за собой дверь квартиры. Стою в коридоре и думаю: «Что это было? И как реагировать?». Взгляд опускается на пол. Туда, где лежат пачки долларов. Одна из них явно початая. И что мне со всем этим делать? Нести Богачёву? Вернуть?

Вдруг по ту сторону двери опять раздаётся настойчивый стук. Мила, открыв, проникает без спросу. Наверно, забыла сказать что-нибудь? Ах, ну да! Чемоданчик остался. Такой же гламурный и розовый, как и она.

Дальше следует вздох. Она виновато косится на деньги:

- Слушай, Дольская! Можно я пачку возьму? Ну, всего лишь одну! У меня же всё-таки днюха сегодня. Сорок пять, как-никак. А такое раз в жизни бывает.

Не дождавшись кивка, она опускается на пол. Выбирает из кучи одну пачку зелени. Припрятав к себе в декольте, поднимает глаза. Её тени размазались, тушь потекла. А деньги в разрезе торчат, как приманка.

- Выглядишь, как проститутка! – роняю с презрением.

- От проститутки и слышу, - парирует Милка. Пытается встать на своих каблуках. Но нога подгибается, и она со всей дури врезается в кучу бабла. Остаётся лежать, окружённая пачками долларов.

- Господи, Дольская, - шепчет, и лезет в карман своих джинсов, - Сделай мне селфи! Будь другом.

Я на секунду теряю дар речи. И эта картина… Она в кофте с люрексом. Губы в помаде. И деньги на фоне волос.

- Для надгробной плиты в самый раз, - говорю и беру из её рук смартфон…

На заставке мы вместе. Весёлые, гордые! Сзади кафе «ВитаМила». Я помню. В тот год мы открыли его…

Мила берёт одну пачку зелёных, и держит их вместо свечи. Руки сложены на груди. Глаза закрыты, как будто и впрямь умерла. И всё это жутко и глупо! А мне так смешно… Не могу удержаться! И смех прорывается. Нервный, трепещущий. Мила смеётся со мной. Только вскоре наш смех превращается в вой. Я, спустившись по стеночке, громко рыдаю. Она закрывает руками лицо и трясётся всем телом.

- Не ной, идиотка! Испачкаешь доллары тушью! – толкаю подругу ногой.

Откатившись к стене, она поднимается. Встав на колени, глядит на меня снизу вверх:

- Вит! Ну, Вит! Ну, прости меня, дуру! Ударь, Вит! Ну, хочешь, ударь! Ну, сделай мне больно! Ну, вырви серёжку! Вторую! Вот, - отодвинув белёсую прядь, демонстрирует ухо, - Вот эта почти зажила.

- Охота было бы руки марать об тебя, - вытираю я слёзы.

Она оседает, придавив свои пятки обтянутым джинсами задом:

- А у меня винчик есть в чемоданчике. Может, выпьем? У меня же всё-таки днюха сегодня.

- Старая лошадь, - бросаю со всхлипом.

- Вообще-то, Кагор, - отвечает она. И, добравшись ползком к чемодану, вынимает бутыль.

Когда-то давно, Миланкина мама сказала, что из всех алкогольных напитков пользу здоровью приносит вино. Причём, именно красное! Так как оно благотворно влияет на кровь. С тех пор мы с Миланой всегда покупали «Кагор». Считая при этом процесс опьянения крайне полезным.

Вот и теперь, мы сидим на полу, расслабленно вытянув ноги. И пьём, из одной на двоих непрозрачной бутылки, вино.

- А помнишь, как ты приставала ко мне? Накануне замужства? Гварила: «Смогу ли я полюбить, или нет?». Вот! Смогла же! – толкает Милана.

И, выхватив горлышко, прислоняет к губам.

- Теперь-то уж што? – говорю и смотрю безразлично на деньги. На ноги, две пары которых топорщат вверх яркие кончики пальцев напротив стены.

- Ты не просс-сишь, я знаю! Не простишь меня, Вит? Но ты знай! Что со мной он был дважды всего. Да и то… утешался, - Милка суёт мне бутылку. Я пью.

- Теперь-то уж што? – повторяю.

- Чего ты? Заело? – толкает она.

- Забыла! – цежу, - Что-то хотела сказать тебе… Аааа! Ты сука и дрянь! Я тебя не прощу!

Милка хмыкает пьяно. Она появилась уже чуть подвыпивши. Я напилась на голодный желудок. Всего-то и съела сегодня, что два бутерброда и чай.

- Просссишь! Вот увидишь, просссишь! И Костика тоже просссишь! – произносит она.

- Не прощу! Он переспал с моей лучшей подругой, - говорю убеждённо.

- Лучшей? – расплывается Мила в улыбке.

- Бывшей лучшей подругой! – тороплюсь уточнить.

- Неееет! Ну, нет! – стонет Мила, - Не бывшей. Я же тут, вот она я!

Распростёршись, она приникает ко мне. Я толкаю:

- Отсстань!

- Ну, Витусь! Ну чего ты так злишься? Смотри, сколько денег тебе принесла? – уменьшительным тоном пытается Милка проникнуть в мой мозг, - Ты же бы сроду не стала их брать у Никитки? А он бы их дал! Он мне так и сказал: «Эти деньги для Виткиного спокойствия».

Я смотрю на высокую башню из пачек. Их пятьдесят. А точнее, уже сорок девять. Милка всё же стащила одну!

- А что ещё он сказал? – вопрошаю, - Когда узнал, што Майка его дощь?

- Он плакал! – взрывается Мила. Изображая, как плакал Никита. Надрывно и горестно.

Я в голос смеюсь.

- Я шущу! – произносит Милана, - Нет, не плакал. Но сильно нахмурился, вот так… , - она хмурит свои идеальные брови, вызвав новый взрыв смеха. Эта сучка всегда умудрялась меня рассмешить! - И сказал, штобы я уходила, - добавляет она.

- Надо было пинками под зад тебя гнать, - усмехаюсь.

Милана, поправив разрез на груди, говорит:

- Он прилищный мужчина, не то, што ты!

- А што я? – я кошусь на неё.

- Ты мне ухо порвала? – напоминает Милана и снова суёт мне своё пострадавшее ухо. Достала уже!

- Ну, не откусила же! – отвожу я глаза, стараясь не видеть какой теперь выглядит мочка.

Мила шепчет испуганно:

- А что, могла откусить?

- Не помню! – я хмурюсь, - Я была в состоянии это… ну как его там? Аффекта!

- Шумилов сказал…, - начинает Милана.

- Давай не будем про Шумилова! – прерываю её.

- Пощему? Вит! Он любит тебя! Меня бы кто так любил, - согнув ноги в коленях, она ковыряет на джинсах дыру. Та уже проковыряна, и взлохмаченный ёжик густой бахромы обрамляет коленку.

- Ага! Любит так, что аж не удержался! – прижимаюсь макушкой к стене.

Милана смеётся:

- Ой, Вит! Ты бы слышала, что я там ему наболтала про вас с Богащёвым!

- И што? – говорю я серьёзно.

Она тоже серьёзнеет, смотрит, как будто решая, стоит ли мне открывать эту «страшную правду»:

- Ну, я не буду тебе говорить. Ты ещё зла на меня! Мало ли? К тому же, я капнула травки ему…

Я опять восклицаю:

- Чего?? Какие травки?

Мила стыдливо щебечет:

- Ну, те, из Тибета! Помнишь, я бады выписывала? А ты ещё брать не хотела! Сказала, что твой «старый добрый пион» лучше фсех.

- Да голимый наркотик твои эти бады! – спешу узаконить сей факт, - И чё, ты моего Шумилова ими пичкала?

Мила, вскинув глаза к потолку, выдыхает:

- Ну, я же чуть-чуть!

- О, Господи, Мил! – восклицаю, - Ты это спесыально?

Она простодушно кивает:

- Ага! Хотела, чтобы он раскрепосс.. раскрепос-сился!

«Нас что, развезло от вина?», - я смотрю на бутылку. Вот это «Кагор», ё-моё!

- Ну, полущилось, - толкаю бутыль в её сторону, - На! Поздравляю тебя!

Мила, допив, произносит:

- А он мне шептал, когда мы… ну, того…

- Замолщи! – закрываю ладонями уши.

- Не кривись! – убирает ладони, вцепившись в меня, - Ты дослушай! Дослушай… Шептал: «Виталина, Виталя». А мне так обидно стало! Я потом плакала, когда он ушёл.

- Обидно ей, - хмыкаю, - Сука!

И мне тоже обидно! И слёзы бегут по щекам.

- Я сука, Вит, знаю! – кусает Милана губу, - Мне Куликов говорил, что я сука, когда разводился со мной.

Время, наверное, позднее. Я и забыла, куда собиралась. К Шумилову, кажется! Вот же в чём дело? Я перед этим глотнула пиона! Потом собиралась поесть на ходу. Не сложилось. А тут… Тут Милана. С вином и деньгами.

- Я эти деньги верну Богащёву, - решаю.

- Не вздумай! – хватает она за рукав, - Я их добывала таким трудом!

- Каким трудом? – усмехаюсь я.

- По́том и кровью! – Милана, допив, проверяет, осталось ли что-то в бутылке. И одна ярко-алая капля угождает на мой белоснежный рукав.

- Что, будем третью откупоривать, нет? – произносит она.

- Как…, - недоумённо смотрю на бутылку, - Это… вторая? А первая где?

- Так вот же она, - изогнувшись, Милана подносит к лицу абсолютно такую же, тоже пустую бутыль.

«У меня в глазах, что ли двоится», - машу головой.

- Ты что, притащила ко мне три бутылки «Кагора»?

- Ага! – произносит она, - Чемоданщик вмессительный! Прикинь, - запрокинув лицо, она громко хохочет, - Ты прикинь, если б меня остановили менты? А в чемодане псят пачек зелёных, три бутылки вина…

- Не хватает оружия! – ржу, не могу.

Представляю Милану в браслетах, кричащую гневно: «Волки позорные! Свободу женщине!».

Она угорает, согнувшись до самого пола:

- Нужно было туда пакетик с мукой запихнуть! Вот была бы умора! Прикинь?

- Рисы… рисы…, - пытаюсь сказать, задыхаясь от смеха, - Рисыдивистка!

- Бандитка! Из фильма. Эта, как её там…, - в промежутках между взрывами хохота, шепчет Милана.

- Сальма Хайек! – горжусь своей памятью.

Фильм этот был у нас с Милой любимым. Она – Сальма Хайек, а я – Пенелопа Крус.

- Нет, это ты – Сальма Хайек, - говорит, отсмеявшись.

- Пощему это я? – я пытаюсь припомнить, как выглядит Сальма.

- Ну, Сальма красившее, - ластица Мила.

- Не пытайся! Не выйдет, коза! Я тебя не прощу!

Мила, ногой подцепив за колёсико, тянет к себе чемодан. И в руках у неё появляется третья бутыль. И… коробочка с очень знакомой эмблемой.

- Эт што? – говорю.

- Это серёжка с топазом. Та самая, которую ты, дорогуша, отгрызла…

- Не правда!

- Почти.

- Ну, и што? И защем она мне? – я смотрю на серьгу.

- Я решила, пусь будет! Одна у тебя, а вторую оставлю себе. Это в знак нашей дружбы. Будешь смотреть, вспоминать…

Закрываю коробочку:

- Ты покупала её в ЗлатаРус?

- Символищно, не правда ли? – Мила смеётся, уложив свою голову мне на плечо. Я поначалу хочу отпихнуть. А потом, передумав, бросаю:

- Пшла ты, моль бледная!

- А ты – моя рыжая вошь, - произносит Милана, вцепившись в мой локоть, уткнувшись сопящим заплаканным пьяным лицом мне в плечо, - Как же я сильно люблю тебя, Витка! Знаешь, я что поняла? Я люблю тебя даже сильнее Шумилова.