Глава 37. Я тебя вспоминаю
Железная дверь за спиной захлопнулась оглушительно громко. Я с силой швыряю сумку на пол, и ключи с грохотом падают на тумбу.
— Вот чёрт! — выдыхаю я, срывая с себя тренч. — Эта старая карга! Она опять появилась в самый неподходящий момент! Теперь весь подъезд будет обсуждать, как из-за меня мужики подрались. Двое женатиков! Двое женатиков, мать вашу, на мою голову! «Грехопадение Ленки» — новый сезон!
Я мечусь по прихожей, скидываю лоферы. За спиной слышно тяжёлое, усталое дыхание Амира. Он молча снимает плащ, вешает его на крючок и просто идёт за мной по пятам — из прихожей в зал, словно тень. Его молчание выводит из себя ещё сильнее.
Я резко оборачиваюсь.
— Чего ты ходишь за мной, как скипидарный?
Амир останавливается, пожимает плечами. В его глазах — усталое недоумение.
— А что мне ещё делать? — разводит руками он.
Видели бы нас сейчас его подчинённые — точно бы офигели.
— Иди сядь и сиди тихо!
Он делает шаг ко мне и тянет руку. Я отшатываюсь, но он всё равно касается ладонью моей щеки.
— Ты ещё сексуальнее, когда злишься, — тихо говорит он.
Этот комплимент, сказанный низким, хриплым голосом, добивает меня окончательно.
— Амир, я только что послала в жопу бывшего мужа, — шиплю я. — Могу и тебя послать, если не перестанешь меня бесить.
Я хватаю его за кисть, чтобы оттолкнуть, и замечаю ссадины на костяшках. Гнев мгновенно сменяется жалостью, поэтому я обречённо вздыхаю:
— Иди в ванную. Я обработаю.
Он безропотно следует за мной. Включаю свет — он садится на бортик белой ванны, а я достаю из шкафчика над раковиной бутылёк с перекисью и коробку с ватными дисками. Беру один, смачиваю в растворе. Воздух тут же наполняется резким запахом.
— Дай лапу, — командую я.
Он протягивает руку. Я прикладываю влажный диск к ранкам. Амир морщится, сдерживая шипение. Я, почти на автомате, начинаю дуть на кожу, чтобы охладить жжение.
— Ой, — передразниваю его, — такой большой и сильный, а куксишься. Вот сын твой — мужик, терпит молча.
Вру, конечно. Тим орёт на всю квартиру, когда я ему вавочки обрабатываю.
— Это потому что ты его воспитываешь мужиком, — отвечает Амир, и в его голосе появляются тёплые нотки.
Я хмыкаю, обрабатывая дальше.
— Не заговаривай мне зубы. Я всё ещё злая.
И вдруг его свободная рука скользит под мою блузку. Пальцы, всё ещё холодные от уличного воздуха, касаются живота. Я вздрагиваю.
— Что ты делаешь? — тихо спрашиваю, не отрывая взгляда от его руки.
— Вспоминаю, — так же тихо отвечает он.
— Сейчас я тресну тебя по голове — и вспоминать будет нечем.
Но он не останавливается. Его ладонь медленно движется по моему животу к талии — шершавая, но невероятно нежная. Я прикусываю губу, чувствуя, как по телу разливается предательское тепло.
— Ничего не могу с собой поделать, — говорит он на тон ниже. — Ты меня возбуждаешь.
— Ты женат, — пытаюсь вставить последний разумный аргумент, но он звучит уже слабо. — Я не сплю с женатыми.
— Я развожусь. А ты можешь сделать исключение, — он давит ладонью на поясницу, притягивая меня к себе.
Наши тела соприкасаются. Я чувствую напряжение и исходящую от него опасность.
— Нет, — выдыхаю я, но это «нет» тонет в его поцелуе.
Да, Амир целует меня нежно, но настойчиво. И в этом слиянии всё — отчаяние, ожидание, просьба. Моё тело предаёт меня окончательно. Руки сами обвивают его шею, я отвечаю на поцелуй с той же страстью, забыв про перекись, злость, весь этот ужасный день и Славу с бабой Раей.
Всё внешнее меркнет. Остаётся только наше желание — такое же сильное, как пять лет назад, когда одной снежной ночью два незнакомца потянулись друг к другу, и случился взрыв.
Не помню, как мы оказываемся в зале, но вот я падаю спиной на диван, а он оказывается сверху, нависает надо мной — и в этом нет ничего угрожающего, только ощущение твёрдой земли под ногами после долгого падения.
Его поцелуй смывает последние остатки разума. Это не ласка — это поглощение. Он голодный, безумный, взаимный. Мы срываем друг с друга одежду, как помехи, как ненужную шелуху. Ткань рвётся, пуговицы отскакивают и падают на пол. Мы дышим в унисон — тяжело, прерывисто, будто только что пробежали марафон.
Кожа к коже. Жар, исходящий от его тела, почти обжигает. Его руки повсюду — грубые, властные, они не ласкают, а утверждают, заново открывая каждый сантиметр, оставляя на коже огненные следы. Я впиваюсь пальцами в его плечи, в спину, отвечая ему с той же животной яростью.
Амир входит в меня резко, без предупреждения, заполняя собой, вышибая из головы все мысли. Я издаю сдавленный крик, который тонет на его губах. Диван скрипит под нашими телами, в такт этому яростному, неистовому ритму.
Пять лет. Пять лет у меня не было мужчины. Он был последним. И, кажется, тело его запомнило именно его. Иначе, как объяснить мою реакцию и полную отдачу в моменте?
Между нами — сокрушительная страсть, битва без проигравших. Каждое движение — это сведение счётов с миром, с его женой, с моим бывшим мужем, со сплетнями, с моими собственными страхами. Я встречаю его толчки с такой же силой, подстраиваюсь, позволяю ему потерять последние границы.
Он что-то говорит мне на ухо, его голос хриплый, глубокий. Слова теряются, остаются только обрывки
— Моя...
— Только моя...
— Охуенная... любимая...
Я не отвечаю — кусаю его плечо, заглушая собственный стон. Боль и наслаждение сплетаются в один тугой, раскалённый клубок внизу живота.
Он смотрит на меня в полумраке, его глаза горят лихорадочным блеском. В этом взгляде всё: и ярость с улицы, и усталость, и та самая уверенность, что сводила меня с ума, и сейчас доводит до блаженства. Я закрываю глаза, но он грубо поворачивает моё лицо к себе, приказывая смотреть на него.
Оргазм накатывает внезапно, сокрушительно, заставляет кричать и смывает высоченными волнами. Я цепляюсь за Амира, как утопающий — за соломинку. Следом, с низким стоном, кончает и он, а затем падает на меня, будто поверженный.
Тишину нарушает наш учащённый, постепенно приходящий в норму пульс и тихое шипение крови в ушах. Амир не двигается, согревает тёплым дыханием шею. Я тоже дышу, чувствуя, как безумие медленно отступает, оставляя после себя оголённую реальность и дрожь в коленях.
И вдруг до меня доходит: мы занимались любовью без защиты.