Глава 28. Корни авторитета

Nemahsis – What If I Took It Off For You 

Чтобы парни не отвлекались от работы, я придумала носить им воду. Вылепила из глины кувшинчики с широким горлышком, как кружечки, и один большой сосуд. Для большого из лозы сплела сумочку с ручкой. Набираю в кувшин воды, набрасываю ручку на плечо и несу на стройку. На каждой из девяти маленьких кружечек тоненькой палочкой нарисована картинка. Ни одна из них не повторяется – каждому человеку свой рисунок. Парням это понравилось, конечно. Они улыбались, благодарили по-разному: кто коротко «спасибо» сказал, кто похвалил рисунок, кто спросил, «Почему он ассоциируется у меня именно с кизилом?» Только один человек ничего не сказал.

На самом же деле, это не я такая добрая, это происходящее на стройке слишком сильно меня интересует. «На всякий случай» мне нужно знать, как рыть котлован, как устанавливать опоры и какая балка для чего предназначена. Я внимательно наблюдаю за тем, как «управляемо» заваливается спиленное дерево на нужное место и подмечаю детали.

Да, на стройке можно увидеть очень много интересного.

Когда парни поднимают брёвна на верхушки растущих стен, краснеют все от напряжения, и только один нет. Только у одного на лбу проступает малиновый треугольник. Девушки шепчутся об этом, говорят, он особенный. «Меченный».

А я не могу оторвать глаз от его рук. И боюсь, что он заметит мои слишком внимательные взгляды, и сделать с собой ничего не могу – смотрю так жадно, будто ем его. И спрятать стараюсь то, что чувствую при этом, и то, как сложно мне с этим бороться. Переключаюсь на других парней для маскировки, но, глядя на них, продолжаю видеть только те плечи и руки, только тот кусочек кожи под краем приподнявшейся футболки, только такой же внимательный взгляд, как и мой, так же «случайно» о меня споткнувшийся.

Он спрашивает:

– Когда вы собираетесь за семенами?

Мы так затянули со своей миссией, что даже Альфа вон интересуется. И немудрено: уже три недели прошло с тех пор, как я впервые его спросила о землянке.

– Завтра, – отвечаю.

«На завтра» ничего запланировано не было, это я, то ли от неожиданности, то ли от страха перед его авторитетом поспешила брякнуть.

На моё счастье Рэйчел оказывается лёгкой на подъём, и мы быстро утверждаем «завтра» первым днём миссии.

Вечером, собирая свой рюкзак в путь, я вдруг вспоминаю о мази с антибиотиком.

– Цыпа, отдай, пожалуйста, мою мазь, – прошу.

– Я не Цыпа, во-первых. А во-вторых, у меня нет твоей мази.

– Она у Альфы?

– Нет. Не у Альфы. Восьмой поранился, когда за солью ходил – я отдала мазь ему. У него спрашивай. Альфа об этом ничего не знает.

Я иду к Восьмому. Вечер, и он, конечно же, уединился с Красивой как обычно в своём шалаше. Мне неловко их беспокоить за таким… делом, но в дороге может понадобиться моя мазь.

– Гм-гм, – говорю, потому что стучать по прутикам их шалаша бесполезно. – Восьмой, ты не мог бы вернуть мою мазь.

Возня внутри прекращается и голос, который совсем не похож на голос Восьмого сообщает мне:

– Он отдал тюбик Раулю. Спрашивай у него.

По пути в хижину Рауля я уже знаю, что не увижу своей мази, как собственных ушей. Я даже не знаю, где именно в этой ситуации ошиблась, что сделала не так, и где, в каком месте можно было поступить иначе.

Рауль, конечно же, говорит, что никакой мази он не видел, а Восьмой, который оказывается вовсе не в своей хижине, а на берегу, сообщает, что мазь отдал кому-то ещё, а тот уже Раулю, короче, концов не найти. Но в тот момент, когда я вижу лицо Восьмого, временно живущего под камнем, пока строится его новая хижина, мне становится понятным, что моя трагедия потерянной мази – ничто в сравнении с его бедой. Дело не в том, что он лишился дома, который сам же и построил, а в том, что внезапно оказался одиноким.

Потом, на следующий день, когда мы с Рэйчел уверенно шагаем по твёрдому мокрому песку, я размышляю о том, что найти себе пару – это вроде бы хорошо. Но с другой стороны, у меня нет и не было пары, и я вполне жизнеспособна и дееспособна, чего не скажешь о Восьмом. По нему словно вся наша деревня прошлась – такое перекошенное у него лицо. Это странно и неприятно – смотреть на парня, который всегда был уверенным и сильным, и видеть нездоровый блеск в глазах. И чем сильнее он пытается его скрыть, тем болезненнее выражение его лица.

Получается, человек, имеющий пару, вовсе не защищённый, а наоборот уязвимый?

– Я видела, как вы с Ленноном обнимались. Думала, будете парой, – сообщаю Рэйчел свои соображения.

– Ненавижу стереотипы. Почему нужно впихивать себя в трафареты? Люди не могут быть одинаковыми. У тебя светлые волосы, у Красавишны тёмные, у Цыпы их вообще нет, как по мне. Кому-то нужен хоть кто-то рядом, кому-то вообще никто. А кто-то хочет только одного определённого человека и никого другого. Кому-то секса хочется во время овуляции, кому-то он вовсе не нужен, а кто-то нуждается в нём всегда и с разными людьми.

Она смотрит на меня некоторое время, прищурившись, а потом театрально-медленно подмигивает. Я чувствую себя ребёнком. Плюс к тому ещё и не очень сообразительным.

– Природой я запрограммирована быть фертильной девушкой, и мне это нравится. Леннон – весьма и весьма горячий парень, и ему это тоже доставляет удовольствие.

– Ты любишь секс?

– Да.

– С разными парнями?

Она только брови поднимает.

– Ну… не только.

– А Альфа… его ты тоже хочешь?

– Альфу все хотят.

Я отворачиваюсь. Что значит, все хотят?

– Конечно же, его хотят, – хохочет. – Иначе просто не может быть, сама подумай. Но гоняться за ним – бессмысленное занятие.

– Почему это?

– Я же сказала: некоторые люди зацикливаются на одном человеке. Они хотят только его общества, им комфортно только рядом с ним, их по-настоящему волнует только благополучие этого конкретного человека, даже если они мастерски заставляют окружающих верить в свою нескончаемую эмпатию всему живому на земле.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Наблюдаю.

Рэйчел округляет глаза, чтобы мне быстрее дошло. Они не только готовы выкатиться из орбит от интереса к наблюдаемым, но ещё и блестят азартом.

Хм, за мной она наблюдает так же, как и за остальными. Единственное, что мне не понятно, чем я могла вызвать такой повышенный интерес? Если говорить строго, то среди нас есть девушки намного интереснее меня. Ярче. Та же Красивая, например, или Уверенная, или Певица. Они привлекают внимание сами по себе, а если хотят выделиться, интересно становится даже мне.

Мы передвигаемся быстро – выносливости хватает обеим, хотя у Рэйчел ещё не закончилась вторая менструация. Интересно, что у меня первая случилась раньше, чем у неё, а второй всё так и нет. Не то, что бы я с придыханием её ждала, но просто… странно, что у Рэйчел уже вторая.

– Почему ты выбрала меня? – спрашивает от скуки.

– Это не я. Это он.

– Альфа? Наш органичный лидер? – хихикает.

– Почему органичный?

– Потому что всё у него получается естественно и без напряжения? Почему ты с самого начала так отрицательно к нему настроена?

– Я сама не знаю, – пожимаю плечами. – Просто у меня есть… смутные воспоминания о том, как он бил человека. Не так, как бьют, когда защищаются, а с какой-то неконтролируемой злобой. Ногой в живот его молотил и в лицо. Я не помню всего этого, как факта, который совершенно точно случился, и я его видела, но в моей голове есть эти картинки. Никаких других из прошлого нет, а вот эти есть.

О своих обрывочных снах-фильмах я ничего ей не рассказываю. Почему-то всё во мне противится тому, чтобы я этим делилась.

– А ты не думала о сексе с ним?

– Что?!

Она смеётся.

– Как я уже сказала, девушкам он нравится. Очень. Многие только о нём и говорят.

– Неправда. Почти все разбились на пары.

– Не верю, что все они притянулись один к другому сердечно или там… хотя бы чувственно. Это, всего-навсего, бытовая необходимость, – устало вздыхает Рэйчел. – И потом, потребность в сексе тоже ведь никто не отменял. А Альфа… О нём не только говорят. Некоторые, более уверенные в себе дамы нашего коллектива, смеют мечтать о конкуренции…

– С Цыпой?

Она не смеётся, она ржёт в голос.

– Что я смешного сказала?

Мне обидно и неприятно до чёртиков. Что она о себе возомнила? Ну помнит больше меня, и что из того? Я не дура. Не дура.

– У тебя, кстати, очень сексуальная фигура, – заявляет Рэйчел, вытирая глаза.

Надо сказать, градус моей злости сразу спадает.

– С чего ты взяла? – вопрошаю, но всё ещё недружелюбно.

– Ты никогда не слушаешь, что я тебе говорю! НАБЛЮДАЮ! И помню некоторые научные и совершенно непригодные для выживания факты. Например, то, что мужчины особенно вожделеют девушек, талия, бёдра и грудь которых составляют определённую пропорцию. Я сейчас, конечно же, точных цифр не назову, но в самом начале почти вся наша мужская половина глазела на тебя именно тем взглядом. Не на Красивую, а на тебя. Но потом ты громко продемонстрировала строптивый и упрямый характер, и большинство отвалились – проблемы-то никому не нужны. Большинство, но не все. Остались только смелые. И знаешь, у тебя интересный фильтр, похоже, что даже неосознанный. Ты отсекаешь слабаков, то есть тех, кто боится трудностей. А у сильных духом наоборот вызываешь ещё больший интерес.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что же я хочу этим сказать… Так ты… хотя бы иногда… думаешь о сексе? С ним.

Хорошо, что ветер в лицо. Он остужает мои уши и щёки.

– Просто все об этом думают. Я – практически постоянно! – хохочет.

Меня передёргивает.

– Серьёзно?

– Конечно.

– И ты мне об этом говоришь… зачем?

– Не вижу смысла скрывать. Это же естественно. Самцы запрограммированы вычислять плодовитых самок, а самки храбрых самцов, способных их защитить. Здесь, в другом мире, не в том, к которому все мы привыкли, и о котором у каждого из нас в той и или иной степени всё-таки сохранились обломки воспоминаний, ощущений, связанных с ним, на первый план выступает наша природа. Мы – всего лишь биологический вид, не стоит об этом забывать.

Она умолкает на минуту. Потом, отдышавшись, продолжает:

– Альфа… ты ведь дала ему это имя не случайно. Ты, как и все прочие, с первого взгляда вычислила в нём лидера. Но он не только лидер, – тут она опускает взгляд себе под ноги, переступая камни, – он же ещё и здоровый самец – самки тоже вычисляют лучшие для потомства гены. И молодость, и мужественность – всё при нём. И не только. Есть ещё…

Рэйчел умолкает. Но мне известно слово, которое она собирается произнести. Уже сколько дней-недель оно вертится на языке, но я всё от него уворачиваюсь, потому что это банально – быть, как все, и идти на поводу у примитивных инстинктов.

– Красота? – формулирую.

Тут она прыскает со смеху, а я поджимаю губы – неприятно.

– Сексуальная привлекательность. Как я уже упоминала, практически все думают о сексе с ним. Мне интересно, а как ты?

Соврать? Или правду сказать?

– Иногда. Немного. Я просто… плохо себе представляю, вообще, что такое секс.

Рейчел даже останавливается от неожиданности.

– Расскажи.

– Что рассказать?

– Что ты помнишь.

Я набираю полную грудь воздуха, прежде, чем сознаться. Раньше я всегда комкала эти воспоминания в себе, старалась на них не зацикливаться, но раз уж она говорит, что это нормально…

– Ну… я помню себя на пляже. Я раздета, но на мне есть что-то вроде белья белого цвета. И кто-то обнимает меня, но эту часть я совсем не помню. Что я совершенно точно помню, так это руку. Рука на моей спине. Она как бы поглаживает, очень легко. Круги… или… восьмёрки рисует у меня на лопатках, потом ниже, на пояснице, и мне…

Я краснею, но она же сказала, что говорить об этом – естественно, поэтому решаю продолжать, раз уж начала.

– В общем, мне прям сильно хочется, чтобы эта рука… ну, опустилась ниже на… бёдра там или… ещё куда. И когда она поднимается обратно наверх, меня охватывает не разочарование, нет, а наоборот… такое чувство… такое чувство, как если бы кто-нибудь нашёл на берегу пёрышко чайки и щекотал бы меня изнутри… но это только вначале, потому что чем дольше он это делает, тем тяжелее я себе кажусь, и вся эта тяжесть где-то у меня в животе… и я чувствую… я чувствую…

– Возбуждение.

– Да. Наверное, это слово. Так вот, иногда, перед сном, я представляю себе, как… он, ну, он, гладит меня по спине. Если это можно считать сексом, то…

– Считать или нет – решать тебе.

Рэйчел иногда поглядывает на меня и больше совсем не улыбается. Так и знала, что нельзя признаваться.

– Тебе неприятно? – спрашиваю её.

Почему-то мне не всё равно, как с Цыпой. Наверное, потому что Рэйчел не раздражает меня так, как она.

– Нет. Всё нормально. Я думаю о том, как по-разному стёрта у каждого память. Мы ведь сами выбирали, что стирать, а что нет.

– Сами?

Мы останавливаемся.

– А ты не помнишь? Как выбираешь, вернее, соглашаешься с вопросами голоса о том, что именно нужно стереть?

У меня в голове резко начинает колоть. Так больно, что даже глаза сами собой зажмурились.

– Эй? Ты в порядке? – трогает меня за плечо Рэйчел.

– Да, всё окей.

Я стёрла свои воспоминания? Я сама навсегда вытерла его лицо? Зачем? За что? Что он должен был сделать, чтобы захотелось избавиться от воспоминаний о нём? И почему же я всё-таки его помню…

– Давай передохнём, – прошу Рэйчел, потому что сил дальше идти внезапно нет.

И мы садимся на ближайший к нам ствол выброшенного на берег дерева. Он такой белёсый, почти стерильный на вид; все они, эти деревья здесь выцвели под палящими солнечными лучами, все как один, и не скажешь, что раньше были разными деревьями, с различной формой веток и листьев, всех возможных оттенков зелёного. Теперь все одинаковые, обезличенные. Все мёртвые.

– У каждого из нас была своя исключительная причина это сделать, – рассуждает Рэйчел. – И не обязательно плохая. Знаешь… эм… я припоминаю статью о корейской молодёжи… что-то такое, как лечение смертью от депрессии. Ну, не настоящей смертью, конечно. Молодые люди добровольно ложились в гробы в специальных подвалах и находились в них по несколько часов. Так вот, кто-то таким образом лечился, а кто-то просто охотился за острыми ощущениями.

– Как много стёрла ты?

– Я? Ну, мой случай индивидуальный. Подозреваю, я вообще на все вопросы отвечала «нет», поэтому у меня они стирали блоки на собственное усмотрение.

– Ты многое помнишь.

– Мне сложно судить. Не с чем сравнивать. По первым ощущениям так вообще – пусто в голове. Но потом, если задуматься, что мы – наша личность, я имею в виду – это почти на сто процентов наша память, то ведь личность каждого сохранена.

По самой кромке воды идти легче, чем по песку и лесу. Ноги не вязнут, не мешают кусты.

Не уверена насчёт секса, которым все так озабочены, но я действительно думаю о нём почти постоянно. Не о сексе, о человеке. Во что бы ни упёрлись мои глаза, мысли всегда фокусируются на одном и том же: как бы он на это посмотрел? Что бы сказал? Какое решение выбрал бы?

И миссию семян я оттягивала, как могла. Почему? Потому что прожить даже три дня без него – это как-то неестественно.

Я ловлю себя на том, что часто оглядываюсь назад. Деревня уже давным-давно пропала из виду, а я всё ищу глазами чего-то. Может, стараюсь дорогу запомнить, чтобы точно вернуться назад?

– Скоро темнеть будет. Мы не пропустили эту землянку? Что он там тебе говорил? – спрашивает Рэйчел с нажимом на «тебе», так странно на меня взглянув, будто подтрунивает.

Для меня загадка, почему она это делает. Если рассуждать о симпатиях, то подстреленных птиц он приносит не мне, а Цыпе. Не сейчас, конечно, когда красная рыба у нас чуть ли не из ушей лезет, но всё остальное время, невзирая на срочность стройки, он всегда выделял пару часов на то, чтобы подстрелить для неё птицу. Иногда эти пару часов превращались и в пять – не всегда охота давалась ему быстро. Ребята, конечно, работали и без него, но с ним быстрее и эффективнее. Это ни для кого не секрет. Просто любая заминка всегда ожидает его окончательного решения.

– Не мне, а нам он говорил, что главный ориентир – остатки лодки. Их мы ещё не видели вроде бы. Она должна быть у самой кромки леса на песчаном пляже.

– Альфа сказал – день пути. Шли мы быстро и либо пропустили её, либо она уже вот-вот должна быть.

– Давай осмотрим этот пляж внимательнее. Согласна, шли мы с достаточной скоростью, если только он не бежал, что вряд ли. Вон там, смотри. Видишь? Что-то необычное.

Пляж здесь неширокий и спокойный, закрытый от ветра скалистыми выступами не только по обеим сторонам, но и прямо перед самим пляжем из воды торчат обломки скал. Больших волн здесь, по всей видимости, не бывает. Если бы мне нужно было выбирать место для жизни, я бы тоже поселилась здесь.

– Хорошее место, – говорю.

– Да, – соглашается Рэйчел. – Землянка где-то здесь.

– Как могли бы выглядеть останки лодки?

– Какая она была? Он что-нибудь говорил?

– Нет. Ничего. Только сказал, что вкопал на пляже ветку примерно напротив землянки, но надеяться на неё сильно не стоит, потому что ветром или приливом её могло бы легко повалить.

Мы оглядываемся назад и по сторонам – ветки нигде нет.

– Давай проверим твоё «необычное», хотя, как по мне – такие же кусты и ветки, как и все десятки километров назад.

На самом деле, пляжи здесь встречаются всё реже. Побережье в основном – одна бесконечная каменная стена. Иногда эта стена превращается в чашу, которая с приливами наполняется водой, а с отливами обнажается, оставляя заполненные морской водой и животными ванны. То место, где разбит наш лагерь – самый длинный и широкий пляж в окрестностях.

– Это не похоже на лодку… – мямлю я, когда мы подходим ближе.

– Но и на кусты тоже…

Да, это определённо нечто рукотворное. Это сгнившие, выбеленные солнцем и местами рассыпавшиеся в труху доски, которые застряли между кривых стволов сосен и молодого кустарника.

Оглядевшись по сторонам, я замечаю, что травы здесь мало и вся она однотипная. Чего тут действительно много – так это белёсых брёвен и веток.

– Вода доходит сюда. Она поднимается до этого уровня и дальше не идёт, – соображаю вслух.

– Это где-то здесь. Лодку, которую Альфа видел, могло тоже смыть.

– Если так, то человек здесь жил совсем недавно. Иначе, её давно бы смыло.

– Возможно, – задумчиво кивает Рэйчел.

Мы пробираемся сквозь густые заросли кустарника. Обе, не сговариваясь, стараемся быть как можно более бесшумными, будто за нами мог бы кто-нибудь наблюдать.

– Будь это опасно, он бы тебя не отпустил… – шёпотом заявляет Рэйчел.

– А тебя? – тоже шёпотом уточняю я.

– На меня ему плевать.

– Ему ни на кого не плевать! – уже громким шёпотом спорю я.

– Ага! Видишь! Вот ты и сама это признала!

– Что?

– Корни его авторитета!

– Пффф…

Не то что бы я с этим не согласна, согласна, конечно, но вот что мне категорически не нравится, так это слепое поклонение – размышляю и вижу прямо перед собой строение.