Глава 35. Единственный

В этот день мне тревожно и беспокойно с того момента, как я открываю глаза. Солнце ядовитое, слишком яркое, жгучее.

Его руки в крови. Кровь на шее, футболке, джинсах.

В глазах – смесь триумфа, горечи и цинизма.

У его ног – тело животного.

– Что это? – спрашиваю я у Вселенной.

– Лесной кабан, – отвечает мне кто-то.

На лицах соплеменников… восторг?! Убитое животное – наша пища, и ни скорби, ни состраданию тут не место. И то и другое сочтут выпячиванием характера или проявлением эгоизма.

Всё, что я хочу делать – строить теплицу. Моя теплица – мой дом. Место, где я по-настоящему ощущаю покой и обретаю смысл. Дело, полезное и для меня, и для общества.

– Ты не будешь помогать? – спрашивает Красивая, когда я прохожу мимо.

– Рук для разделки туши достаточно, разве нет? Если нет, ты скажи. Я помогу сдирать шкуру, отрезать от костей мясо, или что там ещё?

Она смотрит на меня с презрением. А я знаю о ней вещи, которые очень хотела бы забыть. Это как случайно увидеть неприятного тебе человека голым, и потом одновременно испытывать смущение и отвращение.

– Мясо кушать желающих хватает. Ты не претендуешь?

– Нет.

Интересно вот, а в её голову не приходит мысль, что и грядки я строю не только для себя? Или в успех моего дела веры так мало, что оно воспринимается как чудаковатая прихоть? Кто я в их глазах? Одержимая дурочка?

Они правы. По крайней мере, отчасти. Мои грядки успокаивают меня, но больше – возможность быть с ним рядом. Ведь Рэйчел права – есть у него энергетическое поле, и питаться этой энергией действительно хочется всем.

– Привет.

От его голоса, хоть он и негромкий, я вздрагиваю – просто слишком неожиданный этот визит.

– Привет, – здороваюсь с ним и возвращаюсь к работе.

У меня уже готовы почти все грядки, теперь я занимаюсь поиском материала и строительством каркаса будущей теплицы.

– Как у тебя дела?

Его голос мягок, что странно. Для меня, по крайней мере, странно совершить убийство и быть таким уравновешенным, спокойным.

– Нормально. Я могу закончить тут позже, если нужна помощь с разделкой мяса. Ты хочешь, чтобы его тоже засолили?

– М-м… нет, не знаю. Это вы можете и сами решить.

– Ну, Цыпа же не съест его целиком сразу. Нужно засолить, я думаю.

Яма, которую я вот уже день выкапываю для центральных свай теплицы, и которая по моей задумке должна быть круглой, в это мгновение мне кажется могилой. Могилой, в которой можно похоронить много людей.

Мне пришло в голову, что посередине теплицы необходимо сделать отверстие без плёнки для беспрепятственного выхода дыма и горячего воздуха от костра. Умник пошёл дальше и предположил, что у моих усилий будет гораздо больше шансов, если вместо костра установить печку. К её трубе мы и закрепим края плёнки, чтобы тепло не уходило слишком быстро. Правда, эта часть проекта ещё в разработке, так как мы размышляем о более подходящем дополнительном материале, которые не давал бы плёнке плавиться.

– Это не для Цыпы, это для всех! – говорит Альфа с возмущением.

– Извини, я думала, ты охотишься только для неё.

Я решаю один раз посмотреть ему в глаза, чтобы не выглядеть слишком уж невежливой. Его такое эксклюзивное внимание – просто пытка. Это очень странно – то, что я чувствую. Мне спокойнее, если он есть где-то рядом, и я могу иногда повернуть голову и увидеть, как он поднимает бревно на ремнях, или расщепляет его на доски, или обсуждает с ребятами, как лучше выпиливать окна и утеплять щели, но мы никогда не общаемся напрямую, поэтому его внезапное внимание, уделённое лично мне, слишком интенсивно и даже болезненно.

– Что случилось? – спрашивает он, снова спокойнее.

– Ничего не случилось.

Я знаю, что сейчас нужно смотреть ему в глаза, но мне не хватает выдержки.

– В последнее время ты не похожа на себя.

– А на кого я похожа?

– На человека, у которого случилось что-то нехорошее.

Я вздыхаю: самое нехорошее, что со мной случилось, связано, конечно, с ним. Но виновата я во всём сама.

– Всё в порядке. Я здорова. Ничего не болит.

Ну… почти.

И я снова вздрагиваю, на этот раз не от его голоса, и не от внезапности появления – его ладонь на моём предплечье жжёт мне кожу. Он будто чувствует это, убирает её.

Но я имела неосторожность подняться, и теперь мы находимся слишком близко – я ощущаю кожей его тепло. Запах его тела не заставляет кружиться мою голову, как раньше, и не щекочет меня изнутри, он мучает меня чувством, похожим на… голод. Это такой голод, когда ты уже очень давно ничего не ел, и у тебя болит всё, включая пальцы. Я отворачиваю своё лицо от его фигуры и смотрю в лес, приказываю себе ни в коем случае не плакать. Он так долго смотрит на мою щёку, или куда там упирается его взгляд, что пытка перерастает в казнь.

– Если тебе что-нибудь нужно, говори, – как-то неуверенно предлагает он.

Неуверенность в его голосе – это нонсенс, нечто настолько нехарактерное, что я мгновенно прихожу в себя.

– Мне ничего не нужно.

Альфа отступает на шаг сразу, как я это произношу.

– Ладно. Я пошлю ребят за плёнкой через несколько дней.

– Да, я знаю, вы заканчиваете сруб.

– У тебя всё очень здорово получается.

– У тебя тоже.

– Спасибо.

– И тебе.

Мои глаза закрываются сами собой, когда он уходит. Состояние моего духа: хочется рыдать, но не дождётесь. Я словно вижу себя со стороны, на месте Красивой у ручья, и никому не доставлю удовольствия наблюдать мои слабости. Они есть, но спрятаны глубоко внутри. Они только для меня.

Работать настроения нет, и приходится себя заставлять. Вся деревня на берегу разделывает кабана, даже возле сруба никого из парней нет. Уже через час в желудке урчит, потом начинает болеть. Я обдумываю свой обед: кусок солёной рыбы, пару орехов и сушёные ягоды для витаминов. Умник сказал, что зимой этого будет мало, нужны овощи, особенно заготовленные методом квашения – это поможет бороться с болезнями. Сейчас мы где-то в конце лета или начале осени, по его мнению, и чем больше витаминов накопим, тем проще переживём зиму.

Я опускаю руки в заводи нашего ручья, чтобы грязь размокла, и мне было бы проще её смыть. Вода ледяная, и я даже немножко сочувствую Уверенной и Красивой, которые пришли сюда отмывать ножи и горшки от крови кабана. Они спорят о том, как лучше запечь мясо, а у меня мурашки. Я решаю, что это либо от голода, либо от того, с какой интенсивностью девушки спорят о готовке мяса, едва управляясь со слюной во рту.

По воде расходятся круги. Что интересно, у каждого из них нет видимой причины. Они выглядят так, как если бы с неба падали в воду большие невидимые капли.

– Тише! – прошу девушек.

– За собой следи! – сразу же рычит Красивая. – Я с тобой в один детский сад не ходила!

– Смотрите! – показываю им круги.

Уверенная, внимательно понаблюдав за странным явлением, шёпотом соглашается со мной:

– Странно…

Внезапно в центре бассейна возникает такой большой и интенсивный круг, как если бы в воду упал камень, а не капля. Мы, все трое, не сговариваясь поднимаем глаза к небу, но на нём нет ни тучки. И я чётко, абсолютно точно слышу гул. Что-то похожее на то, как ребята валят деревья и потом тащат их к месту назначения.

– Это Альфа дерево завалил, – находит ответ Красивая.

– Да, наверняка, – соглашается Уверенная.

Обедаю я на берегу, сидя на камне. По пляжу тянется запах запечённого мяса, и мой желудок, самой собой, на него реагирует. На рыбу, конечно, смотреть уже тошно, но я никак не могу забыть руки Альфы, все в крови.

Погода начинает портиться – небо уверенно затягивает тучами, наползающими с моря, поднимается ветер.

Умник волочит по песку длинные и мерзкие на вид водоросли. Когда он равняется со мной, я поднимаюсь и подхожу к нему:

– Что это такое?

– Ламинария.

– Для чего?

– Осень много витаминов. Мосьно солить тосе. И кусить потом, зимой. Для витаминов. Надо ресять, кусёськами, как рыбу, в горсёськи. Солить. Будеть осень полезно.

– Круто. А она точно не ядовитая?

Посередине длинных скользких листьев по песку волочится зелёная змея.

– Кто?

– Ламинария. Что это за хрень? – я показываю пальцем змею.

– А, это… сьтебель присепился. Это другое расьтение – Неоресистись лютке. Ламинария тосьно мозьно кусять, я узе кусял. Надо на зиму сёбирать.

– Помочь?

– Не! Альфа ськазал, ты занята осень васьным делом. Осень! Я буду тебе помогать. Потом. Надо ламинарию… внасяле.

– Окей, – говорю. – Все при деле, без исключения.

Я поднимаю глаза и сквозь рассеянный туман вижу над океаном нечто необычное. Горизонт не выглядит бескрайним зеркалом, отражающим пробивающееся сквозь рваные тучи солнце, он выглядит так, словно у него есть край, и на том краю бортик, как у противней, которые мы лепим из глины для сушки ягод и фруктов.

– Что это?

– Где? – спрашивает Умник.

– Вон! Там, над морем.

Умник поворачивает голову, вглядывается в горизонт, и когда его рука отпускает ламинарию, и та мягко шлёпается на песок, тревога, которая мучала меня сегодня с самого утра, превращается в вакуум.

– Это… похозе на… сюнами… – говорит он тихо.

– Цунами?

– Сюна-а-ами!

И первый же вопрос, который возникает в моей голове:

– Где Альфа?

Но Умник не слышит, ноги несут его к берегу быстрее, чем долетают мои слова.

– Сюна-а-ами! Сюна-а-ами! Сьпасайтесь!

И я срываюсь с места. Бегу к костру – кто-нибудь должен же был видеть его.

– Где Альфа? – ору в лицо каждому, кого удаётся догнать.

Но мне никто не отвечает. Двое ломятся к лесу с глиняным горшком, набитым мясом, удерживая его на шесте. Их догнать проще всего, и я делаю это, встаю поперёк пути:

– Где Альфа? – вопрошаю.

– Не знаю! Отвали!

– Я не видел его! В сторону!

Я не помню их имён, я не вижу их лиц, я не чувствую боли в руке. Во мне есть только одна мысль, одно желание, одна потребность – найти Альфу. Сказать ему, что…

– Седьмая, совсем чокнулась? – кто-то орёт и тащит меня за одежду. В первое мгновение я почти уверена, что это он – Альфа, но, когда, обернувшись, вижу белые губы Леннона, моя выдержка трескается, и истерические слёзы начинают стекать по щекам.

– Где Альфа? – кричу.

– Нет его! Не знаю я, где он! Скорее всего на горе, как и все остальные! Ты сдурела? Погибнешь же! Спасайся!

Леннон тащит меня, как барашка на заклание в сторону леса, в сторону горы, в сторону подъёма на скалу. Мои ноги заплетаются одна за другую, я падаю, но он с силой дёргает мою футболку на спине, и мне слышно, как рвутся её нитки.

Нитки… Я собираю все свои силы, призываю всю свою ловкость и прыгаю. Ткань горестно говорит «кррак», и я лечу по траве, сосновым иглам, тонким веткам кустарника вниз.

Как только получается встать на ноги, мчусь обратно на берег, полуголая – в одном только топе, с ободранной щекой.

– Седьмая! Стой! Погибнешь! – эхом раскатывается по лесу, по нашей деревне ор Леннона.

Но мои ноги несут меня ещё быстрее.

– Ну и чёрт с тобой! – слышу вдогонку.

А я изо всех сил зову:

– Альфа!

Над океаном повисла стена. Солнце спряталось теперь полностью, будто тоже испугалось и укатилось туда, где безопаснее. Ветер продувает насквозь, но мне не холодно, и ободранная щека не болит, не болит рука, которую, наверное, вывернул Леннон.

Ещё можно спастись, реально успеть, если побежать в гору прямо сейчас – деревья задержат воду, дадут время подняться ещё выше.

Но как жить в мире, где нет его? В пустом мире.

Не важно, кто мне снится, чьё лицо я безвозвратно стёрла из своей памяти, Альфа важнее всего и всех.

Я закрываю глаза и слушаю ветер, неестественный гул океана, шёпот сосен, готовящихся принять смерть. Я слушаю мир, капли дождя, шлёпающиеся на мои голые плечи.

Есть нечто странное, что я давно уже заметила, и что вначале меня даже пугало, а потом стало успокаивать: я всегда знаю, в какой точке он находится. Даже если работает молча, я всегда слышу, где он, я чувствую его, и когда моим глазам нужна очередная доза его физического облика, мои глаза безошибочно смотрят туда, где он. Всегда находят его.

Всё, что мне нужно сейчас, это представить себя на стройке. Он тоже на ней, и мне просто нужно почувствовать, где он, понять направление, в котором глаза смогут увидеть его.

Я закрываю их и ощущаю, как раскачивает моё тело ветер, как дождевые капли делают его материальным, хотя сейчас мне нужно быть духом, умеющим слышать и видеть в другом измерении.

Я знаю, где он, конечно же, я знаю. Конечно же, я чувствую его. Как и всегда.

Мои ноги разворачивают меня в направлении, в которое мозг никогда бы не повернул. Если я пойду туда – мне конец, потому что там нет подъёма на вершину скалы, где построен сруб, где мои руки уже столько дней возводили теплицу. Там отвесная стена скалы, там неизбежная смерть.

Я знаю об этом, но бегу, перепрыгивая барханы, белёсые стволы мёртвых деревьев на песке, камни, обегаю валуны. Только раз останавливаюсь, чтобы взглянуть на море. Выглядит оно до умопомрачения грандиозно: стена из сотен тысяч тонн воды, а я – маленькое, хрупкое, ничтожное создание не боюсь её, потому что он говорил, будто выжить мы сможем, противостоять сможем, главное – держаться вместе, помогать друг другу.

– А-а-альфа-а-а! – раскатываю я все доступные децибелы своего голоса по пляжу, склонам гор.

– Аа-альфа-а-а! – расчёсываю им кусты и деревья, верхушки елей, кудри сосен.

– Аа-а-альф-а-ааа! – вспахиваю им всё, что есть на планете Земля.

Я вою его имя, пою его, и «Альфа» превращается в одно бесконечное «А». Другое имя. Оно проще, но ярче, чётче.

Я останавливаюсь, в лесу так тихо, словно никакого цунами нет, море спокойно и стабильно, как и все дни до этого, а стена над ним мне приснилась. И я без ора, без крика, спокойно произношу имя.

Он появляется почти сразу: даже не бежит – несётся на всех парах, зажав свой мачете в руке.

– Что? – выкрикивает, между рваными вдохами. – Что стряслось?

И я спокойно ему отвечаю:

– Цунами.