Глава 38. После цунами

Дану нашли в тот же вечер. Леннон хоть и не вытащил её на вершину скалы, но жизнь ей всё-таки спас: в том месте, где их обоих настигла вода, течение уже было вполне совместимым с жизнью. Дана уцепилась за ствол сосны и висела на нём, пока уровень воды не спал. Мокрую, поцарапанную, но живую и с целыми руками и ногами её и нашли в лесу.

– Я ненавижу своё тело! – жалуется она нам – девушкам – в срубе, освещённом языками огня из печи. – Теперь твёрдо решила во что бы то ни стало похудеть! Это так страшно… это было так страшно!

Все очень сочувствуют ей и дают советы.

– Возьми одну небольшую ёмкость и назначь своей порцией. Что бы мы ни ели, ограничивайся тем, что в неё помещается! – наставляет Красивая.

А я думаю: всё бы это работало, если бы мы не привыкли наедаться с запасом, как только для этого представится возможность, потому что никто не знает, когда посчастливится произойти следующему приёму пищи. Только с появлением красной рыбы в этом вопросе наметилась относительная определённость, но ведь её запасы не будут длиться вечно, и рассчитать, сколько нам нужно на зиму, довольно сложно. Мы ведь сейчас не едим одну только рыбу.

Я вообще много о чём думаю. Например, о том, что Дана нашлась, все живы и целы. Можно расслабиться и вспомнить о… я даже не знаю о чём. Когда мы поднялись на скалу, и он смотрел на меня, мне показалось, что вся эта история про пару – правда, и эта пара – мы с Альфой. Но вот началась обычная повседневная жизнь, и всё вернулось, как было: он работает, охотится для Цыпы, ей же улыбается, когда она говорит ему в тысячный раз, какой он самый умный и самый классный, и что без него она умерла бы с голоду. На самом деле, после цунами я ни разу не видела их вместе и наедине. Цыпа живет вместе со всеми девушками в срубе, а Вожак построил себе новую хижину, как и все остальные парни.

Оставшись без жилья, мы, то есть, только девушки, перебрались в сруб. И здесь, хоть и далеко до берега, теплее и безопаснее. У каждой имеется свой угол – кровать и полка над ней для личных принадлежностей, небольшой столик и стул, чтобы уединиться за женскими делами. Всего в нашем доме девятнадцать спальных мест – это на тот случай, если строительство мужского сруба не закончится до морозов – как и планировал с самого начала Альфа. А пока, покончив с поисками Даны, парни взялись строить себе хижины-времянки – Альфа выделил на это ровно один день. Я не понимаю, зачем? Почему парни не могут жить вместе с нами? Для чего нужны эти лишние траты сил и времени? Какая к чёрту разница, если мы уже жили одной кучей просто на земле без всяких шалашей и срубов? Какая разница, если большая часть деревни уже видели друг друга без одежды? И не только видели.

По плану мужское общежитие будет меньше – всего на девять мест, а значит, строить его будет быстрее и проще, но дело движется уже не так бойко, как с первым домом. Парни устали.

– До зимы всё равно успеем, – заверяет Леннон, аккуратно отделяя рыбную кожу от мяса зубами.

Да, торопиться некуда – осень здесь неспешная, тёплая, сытная. Даже усыпляющая.

– Общежития всегда нужны, – как-то заявил нам Альфа. – Поверьте, они никогда не будут пустыми. Даже когда мы построим достаточно домов для пар, всегда найдутся люди, кому общежитие станет домом.

Не все поняли, что он имел в виду. Но я, кажется, поняла. Многие ссорятся, а некоторые даже до драк. Вначале целуются, откровенно ласкаются, лёжа на песке и не заботясь о других жителях деревни, потом кричат друг на друга. Я даже видела, как выплеснулась слюна изо рта Рауля, когда он просил Красивую закрыть рот.

Рауль очень крупный парень и очень нервный. Он бы легко занял место Альфы, если бы тот не стал раздавать указания первым. Рауль пытался сместить авторитет Первого, убеждая парней, что выживание – личное дело рук каждого, и что навешивание нужд Даны и Цыпы на плечи остальных – это социализм, на который лично он подписываться не собирается. Тогда же, когда он впервые озвучил эту мысль в самый удобный момент – момент одного из первых походов Альфы вслед за ворами наших рюкзаков – женская половина коллектива целиком осталась без еды, не только мы с Цыпой. Но фокус состоял в том, что стоило Альфе вернуться, одного его присутствия было достаточно, чтобы люди беспрекословно вставали на его сторону. Когда Альфа ушёл на девять дней вершить казнь, ни один парень даже не говорил с Раулем – к сожалению, это не я так политически наблюдательна, это Рэйчел.

– Ты представляешь, насколько органично его лидерство? Оно естественно, легко и без всякой натуги ручьём льётся из его природы. Все его решения, какими бы они ни были, он принимает, слушая внутренний голос, но со стороны это поступки лидера!

– Он принял на себя ответственность за казнь, и он был готов совершить насилие – это пугает людей, а значит, подчиняет, – спорю я.

– Нееет, – широко улыбается Рэйчел. – Не это всё само по себе, а то, как легко и как естественно, не мешкая, не сомневаясь, а всегда уверенно он принимает решения. Действует!

Я молчу, потому что она права.

– Но подчинение ничто. Знаешь, в чём сила? – продолжает она.

– В чём?

– В любви, конечно же. Они его любят. А любовь – это магия, поэтому у Рауля нет, никогда не было и не будет ни единого шанса. Он слишком слаб, чтобы тягаться.

– С чего ты взяла, что они его любят? – не унимаюсь я. – Из-за того, что он помогал им приходить в себя?

– Видя, как он заботится о слабых и заставляет это делать других, они чувствуют себя в безопасности. Эта безопасность – самое ценное, что у нас есть, ценнее провианта. Поэтому Рауль никогда не пойдёт на самое простое решение, которое первым же и приходит в голову – устранить Альфу.

– Почему? – интересуется Леннон с набитым ртом.

– Потому что он сам не хочет терять эту безопасность. Ну а если он дебил и готов лишиться её, то элементарно боится того, что с ним сделает деревня, потеряв своего кумира.

Я молчу, вечно голодный Леннон жуёт, а Рэйчел ещё не всё сказала:

– На самом деле, он помогал приходящим в себя только потому, что был рядом и не мог бросить человека, которому нужна помощь. А вот почему он подходил к каждому, ты спроси его сама. И подумай о том, что не всем он помог, а только тем, кто встретился на его пути…

– На самом деле, все они любят только свои задницы и своё барахло, – перебиваю её трель. – Потому что в критической ситуации спасали именно это, а не своего кумира.

– Согласен, – чётко произносит Леннон, наверное, закончил, наконец, жевать.

Рэйчел подвисает на время, потом, видимо, не отыскав доводов, чтобы спорить дальше, переводит разговор в другую сторону:

– Давненько Альфа к тебе не заходил, – словно невзначай замечает она.

Я хмурюсь.

– Он не ко мне приходит.

Будто сама не знает. Подначивает меня, что ли?

– К тебе, – щурится своими хитрыми змеиными глазами. – Конечно же, к тебе.

– Тогда почему курицу свою отдаёт ей?

Я сразу же краснею, как только это произношу. Господи, это же надо так откровенно себя выдать!

– Не ей, – поправляет Рэйчел, – а только ей. Почему? А ты догадайся.

Мы с Ленноном переглядываемся, и я вижу в его глазах точно такое же непонимание, как и у меня. Его тоже бесит эта манера Рыжей вечно умничать.

С чего она взяла, что он приходит ко мне? Каждый вечер, пока в печи горит огонь, он сидит с другими парнями на лавках за общим столом посередине сруба и по большей части молчит. Только изредка, очень редко упирается в меня взглядом, и то, только потому, что моя кровать торцом примыкает к стене, у которой расположена печь, лицом к которой все и сидят. То есть, я у всех перед глазами, не только у него. А с другой стороны точно так же к этой же стене примыкает кровать Цыпы, и я часто вижу, как они переглядываются, и он всегда немножко ей улыбается. Просто «множко» – это в принципе не про него. Слишком тяжела корона. Давит на лицевые мышцы.

Я ждала, что он подойдёт ко мне хотя бы раз после цунами. Мы могли бы тоже сидеть на берегу и разговаривать, как они это обычно делали с Цыпой. Что, неужели со мной не о чем поговорить?

А может, на самом деле не о чем? Я помню меньше всех, я знаю меньше всех, я не имею понятия об элементарных вещах – таких, как секс, например. Мало кому интересно сидеть и молчать вместе.

Вот с Цыпой у них всегда есть, о чём поговорить. Да хоть о бритве.

Дана просит меня помочь ей вымыть голову. Только от одной мысли о прикосновениях к чужим волосам меня воротит. Есть только один человек во всём нашем племени, чьё тело и всё, что с ним связано не вызывают у меня брезгливости, и это не Дана. Я стараюсь не кривиться, пока придумываю, как бы повежливее отказаться, но она находит моё слабое место:

– Ты тоже не можешь, да? Куда-то спешишь, наверное, дел у тебя много… Кого ни попрошу, все отказываются. А самой мне никак…

Я аж за губу себя кусаю от досады.

– Я могу согреть для тебя воду и поливать, если хочешь. Но мыться тебе придётся самой. Прости, я это… как сказать…

– Конечно-конечно! – обещает Дана.

Когда я притаскиваю горшок с горячей водой к ручью, Дана уже сидит на пенёчке и расчёсывает свои длинные тёмные волосы. Она тут не одна – Альфа тоже занят гигиеной. Не только у меня есть заскоки, у него вон тоже – пытается сбрить щетину кончиком своего гигантского мачете.

Тут дело вот в чём: если задуматься, то наше общество поразительно везучее и почти никак не пострадало от цунами. Все наши потери – это шалаши, в которых, как выясняется, вообще было опасно жить, перепуганная Дана и потерянный рюкзак Альфы. Ну и палатку Леннона унесло. Этот кадр, оказывается, тоже ночевал в срубе, только на крыльце. Палатку он перетащить наверх поленился, а вот рюкзак свой прихватил – так что, ему тоже повезло, как и нам с Рэйчел.

А вот Альфа – самое пострадавшее лицо. Мало того, что чуть не умер, так ещё и всех своих пожитков лишился. Хорошо, что хоть куртка была на нём, ну и мачете, с которым он никогда не расстаётся. Я предложила ему свой спальник – спит ведь он хоть и на досках, но всё-таки на улице, а я в срубе, где вечером топится печь и тепло сохраняется почти до утра – он взял и не только сказал «спасибо», а даже улыбнулся.

Только сменной одежды у него теперь нет, и бриться приходится гигантским ножом. Получается у него это плохо – все щёки себе изрезал, только кровь успевает вытирать. И это не мудрено, у него на мачете написано ведь, что это самый острый клинок во всей Мексике, выкованный в лучших древних традициях, или что-то вроде того.

И вот что ему неймётся с этой щетиной? Я ещё поняла бы, если бы у него на лице рос непроходимый лес, как у Рауля, но нет, всё скромно там: немного на щеках и подбородке, чуть под носом. Ничего критичного. Но вот не терпит он на лице волосы и всё тут. Бреется, режется, кривится и злится.

Я не сразу замечаю Цыпу – занята Даной.

– Вот, возьми, – слышу и сразу поднимаю глаза.

Дана тоже голову свою выворачивает – интересно ей, что же Цыпа принесла для Альфы?

Это бритва. Розовая. «Та самая», которой она сбривала «те самые» волосы, которые не терпят некоторые парни, если только они не на голове. Я с трудом сдерживаю рвотный позыв. Мало мне грязной головы Даны, к которой я не прикасаюсь, но всё-таки вижу, и для моей нервной системы уже одно это – перегрузка, так тут ещё и такой… интимный поворот.

Альфа переводит взгляд с бритвы на лицо Цыпы с таким видом, словно не верит тому, что видит.

– Это предмет индивидуального пользования, – напоминает ей.

– Знаю. Но ты ведь этим ножом чего только не делал… на прошлой неделе кабана убил. Не думаю, что я грязнее того кабана.

– Нож я прокипятил… – неуверенно сообщает он.

– Бритву тоже можно прокипятить. Во всяком случае, это лучше, чем резаться ножом.

Альфа явно в затруднении. По его лицу видно, что он не хочет принимать дар Цыпы, хоть это и упростило бы его жизнь, хотя, как знать, может, ему проще ходить порезанным, нежели водить по щекам лезвием, которое до этого побывала на ногах, подмышках и ещё кое-где у Цыпы.

Я снова сдерживаю рвотный позыв, и видимо издаю неприличный звук, потому что все присутствующие переключают свои взоры на меня.

– Извините, – машинально выдаю.

– Альфия, – начинает Вождь, – спасибо, я очень ценю твой… э, твою щедрость, но я справлюсь ножом.

Я замечаю, что она какая-то бледная. Такое чувство, что от грязных волос Даны тошнит тут не только меня.

– Как хочешь, – говорит она. – Если передумаешь, я всегда рада поделиться с тобой всем, что у меня есть.

– Спасибо, – ещё раз благодарит он.

Не знаю, предлагала ли она ему свой спальник, но сегодня утром он был на месте – на её кровати. И вот я думаю, может, Альфе было неприятно брать мой? Но он не отказался. Наверное, потому что я сказала ему, что постирала его. А спать на улице всё-таки холодно.

Вода сошла, оставив вместо нашего леса, непроходимую свалку. Теперь задача номер один – расчистить проход к морю – нашему основному источнику пищи. Красная рыба больше не идёт по ручью – может, из-за цунами, а может, просто закончилось время её нереста, и без моря нам никак нельзя.

На расчистку дороги к морю у нас уходит почти три дня. Работают все, включая Дану.

Цыпа коротко со мной здоровается, как будто нехотя, по принуждению, и сразу отворачивается. Словно, будь у неё такая возможность, она бы не открыла мне дверь и не здоровалась бы вовсе. Но у нас нет личных дверей пока ещё, только общая. Все мы вынуждены сосуществовать в этом пространстве, сожительствовать.

Я решаю, что быть не в духе имеет право каждый, и Цыпа не исключение. Невзирая на низкокалорийную пищу, она, похоже, набирает вес. Может, на фоне всех стрессов, в том числе и пищевого, у неё возникло какое-нибудь нарушение обмена веществ?

Днём она всё время занята хлопотами по кухне. Утром был отлив – сегодня день моллюсков, и она целиком отдаётся процессу их приготовления. Я несколько раз предлагаю помощь, но она решительно отвечает, что справится сама.

На следующий день её как будто отпускает: настроение резко меняется на дружелюбное. Такой я её помню с самого начала, ещё до того, как с ней произошло событие, суть которого так и остаётся для всех тайной за семью печатями. Я не задаю вопросов – знаю, если захочет, расскажет сама, в чём была её вчерашняя проблема, но скорее всего мне никогда об этом не узнать, как и того, что с ней произошло уже больше пятидесяти дней назад.

Вооружившись раковинами когда-то съеденных моллюсков, мы старательно отчищаем шелуху с выловленной недавно рыбы. Их целых три штуки, и они довольно крупные. Все, конечно, пробиты копьём в области жабр – ребята уже так наловчились на них охотиться, что бьют метко, мясо не портят.

– У меня опухают руки, – жалуется Цыпа с печалью в голосе. – Это не очень заметно?

– Да нет, я ничего такого не заметила, – честно говорю. – Но ты как будто немного прибавила в весе в последнее время.

– Да? – с удивлением спрашивает и престаёт чистить. – Альфа говорит, я очень красива.

О… неужели? Он умеет делать комплименты? Ах да, конечно же умеет. Только не все их заслуживают.

– Ну… ему виднее.

А что ещё я могу сказать?

– Ой, – всплёскивает руками она и совсем уже бросает импровизированных кухонный нож. – Он говорит, в лагере все девушки прекрасны, если честно! – смеётся.

– Кроме одной… той, у которой лицо лошадиное, – делаю предположение.

Она сразу перестаёт улыбаться и бледнеет.

– Помнишь, тот день, когда мы вместе с Альфой смотрели красный закат? – спрашивает.

– Ну… помню.

Она молчит, хотя я жду от неё очередного признания о нелицеприятности его мыслей на мой счёт.

– Ну? – напоминаю ей.

Но когда поднимаю глаза, она выглядит уже не бледной, а белой. И губы у неё серые.

– Мне нехорошо, если честно… – признаётся.

Потом резко срывается в направлении кустов, и там её тошнит. Я бросаю, чем была занята, и бегу к ручью с глиняной плошкой – набрать воды, чтобы она умылась.

– Наверное, рыба с вечера успела подпортиться… – соображаю, пока она ополаскивает рот, смачивает лоб и виски. – Странно, что другие чувствуют себя хорошо. Наверное, желудок у тебя слабый.

– Слабый, – обессиленно кивает она. – Но рыба не была порченной. Это другое.

– Что? – интересуюсь я.

– Пойду полежу. Сможешь сама закончить?

– Конечно.