Глава 43. Лекарь или первый поцелуй

У меня всё валится из рук. Мне плевать на голод. Когда такое было? Как такое возможно, что мне плевать на обед?

Я таскаюсь по племенным обязанностям, как робот, и когда получаю свою порцию рыбы на ужин, проделываю в ней дыру посередине.

– Не будешь доедать? – спрашивает Умник.

– Нет, протягиваю ему плошку.

– Тебе плохо? – спрашивает Леннон.

– Нет.

– План, скорее всего, теперь поменяется, – заявляет Рэйчел во всеуслышание. – Мужской сруб будет срубом для первой семьи, а здесь на зиму разместимся все вместе – и парни, и девушки. Можно придумать шторы из лиан и листьев, если что. Хотя, какая к чёрту разница? Мне кажется, мы все уже видели друг друга голыми, не так ли? Ха-ха!

Она даже не смотрит в мою сторону. Видимо, ввиду вновь открывшихся обстоятельств, я потеряла актуальность. То есть, моя фигура могла ходить до этого момента как ладья, но с тех пор, как фигура Цыпы стала королевой, мою ладью разжаловали в пешки.

Иду на берег. Вернее, лечу с горы, вообразив себя птицей, которая способна взлететь и быть свободной. Улететь куда угодно. Не видеть тех, кого не хочется видеть, найти тех, по ком тоскует.

Меня тошнит от рыбы, от моря, от сруба, в котором живёт она, и в котором я не хочу ночевать. Ночи уже совсем холодные, но мне лучше так, чем там, где её каждый день тошнит, а вся женская половина колдует над ней с тазиками и утешениями.

Люди стали приносить ей свою одежду для новорожденного. Я думала над тем, что именно из скудного гардероба могу пожертвовать, но потом решила, что не обязана быть как все. И выдохнула. Мне стало легче. Никто не заставит меня против воли.

Почему я такая злая? Почему не жду рождения нового человека с таким же придыханием, как все?

Около меня образовывается тень.

У тени не может быть тепла – размышляю я. У неё не может быть массы, и сама она не может отбрасывать теней.

Поворачиваю голову – он рядом. Сидит на песке, сложив крестом ноги и повесив свои большие руки на собственные торчащие колени. Смотрит на меня.

– Что случилось?

– Ничего.

– А слёзы почему?

– Потому что.

В эту секунду я ненавижу его. Если он чувствовал то самое «притяжение», почему не был более настойчивым?

«Перекладывание ответственности на другого – не выход» – говорит голос внутри меня.

– Ногу подвернула… – объясняю ему и делаю глубокие вдох и выдох, чтобы успокоиться. – Но не серьёзно… ничего такого. Просто немножко больно. Сейчас пройдёт… и я пойду.

Куда я пойду? Куда мне нужно? Зачем? Для чего? Я не хочу ничего. Больше вообще ничего.

– Если нога повреждена, лучше дать ей отдых, – выдаёт он свои соображения. – Пойди лучше приляг.

Сейчас, в эту минуту, его забота и участие вызывают у меня приступ тошноты, граничащий с истерикой. Я закрываю глаза и умоляю себя молчать, потому что безумно, неистово хочется проорать в его лицо: «Да не нужен мне отдых в полном одиночестве под очередным деревом! Не нужна мне твоя удалённая забота и протокольное внимание! Не нужны мне твои советы!».

Просто обними меня. Просто прижми к себе и скажи, что… ты сразу меня узнал. Забери в своё логово и скрой от всех. Заверь, что всё пройдёт, и что я для тебя важна так же, как и ты для меня. А что будет с девушкой, ждущей ребёнка – вопрос важный, но не настолько, насколько важна для тебя я. Признай, что ошибся, но ошибку можно исправить. Обними и никогда больше не отпускай. Даже если я попрошу.

Цыпа, пожалуй, была права тогда, в тот самый первый день: какая разница, когда наступит твой конец? Главное, что вместе с ним уйдут и страх, и тревога, и даже боль.

Пока ты любим и важен хоть для кого-нибудь, ты любим и важен для самого себя. Одиночество высасывает силы. Каждый час, проведённый в сомнениях и терзаниях, укорах и упрёках себе, забирает каплю желания жить дальше, демотивирует свершать. Это рассматривание под микроскопом каждого своего поступка, слова, действия, приводит, в конце концов, к мысли, что ты кругом виноват. Всем не то сказал, не так сделал, обидел, недосмотрел, мало уделил внимания, слишком много, надо было так, или надо было эдак.

– Что с тобой?

Я вздрагиваю. Он придвинулся ближе… очень близко. Ну, может быть, сантиметров десять-пятнадцать между нами. Раньше мне нравился его запах. Он единственный не вызывал ни брезгливости, ни отвращения, а теперь вызывает боль. Внутри так больно, что аж кожа печёт поверх тощей грудной клетки. И я даже чётко, без помех или искажений вижу, как её руки обнимают его затылок, и мгновенно, моментально отключаю воображение. Избавиться бы от него насовсем.

Так как я молчу, он сам подсказывает ответ:

– Ты не заболела?

Да. Меня угораздило влюбиться в неоднозначного, со всех сторон подозрительного парня. Он командует всеми доступными мне людьми в этом мире. И ещё он проводит ночи с моим бывшим другом. Бывшим, потому что женская дружба всегда заканчивается там, где пересекаются заинтересованности. Другой друг перестал быть мне другом потому, что мой политический вес внезапно стал равен нулю. Ну, может быть и чуть выше нуля, но на фоне пчелиной королевы Цыпы я теперь простой рабочий. Водить со мной дружбу бесперспективно.

У меня щиплет в носу, и я аккуратно провожу по нему ладонями – якобы от усталости, но на самом деле, чтобы унять приступ рыданий. И мне удаётся, хоть и с маленьким всхлипом. На берегу шумно – океан сегодня как никогда беспокойный – вряд ли он мог услышать.

– Болит что-то?

– Да.

– Что?

Я долго тяну с ответом. Признаться? Это было бы абсолютно не в моём духе. Я не помню ни себя, ни свои поступки в прошлом, но уверена, что никогда не признавалась в любви первой. И уж тем более никогда не открыла бы я свои чувства тому, кто уже «чей-то».

– Сердце.

Он молчит. Потом вдруг тихонько интересуется:

– Я могу его вылечить?

Очень злободневный вопрос.

– Ну попробуй.

И он молча берёт меня за руку. Его ладонь даже не тёплая, она горячая. Пока он держит меня, я чувствую, как тонкие струи его тепла перетекают в мои артерии.

– Помогает?

– Ну…

Его рука отпускает мою, и мне кажется, будто вместе с ней меня покидает и всякий смысл существования. Но терапия не окончена: он разворачивает меня лицом к себе и прижимает ладонь к моей груди – напротив сердца. Я закрываю глаза и только чувствую, как своей свободной рукой он трогает мои волосы, лоб, скулы.

– А так?

Я выдыхаю:

– Так, пожалуй, получше…

– Но кардинально не помогло?

– Нет…

– Ладно. Есть ещё одно средство, – обещает.

Мгновение спустя я ощущаю его дыхание. Не где-нибудь, а у своей щеки. Оно двигается в одном предсказуемом направлении. Вначале у меня паника, но по мере его приближения к моим губам она как-то сама собой рассеивается, и мне вдруг становится хорошо.

Он целует. Осторожно. Нежно.

– Какая-то ты горячая. А руки как лёд… странно.

Мне тоже странно. И на ум приходит: «А Цыпа?».

– Она спит, – отвечает он на вопрос, который я ему не задавала.

Или я спросила вслух? Теперь уже не важно, потому что меня будто ошпарили. Кинули на угли костра, чтобы запечь, как моллюска.

Я поднимаюсь, чтобы остыть, и сообщаю:

– Пойду и я. Мне тоже уже пора.

В ту ночь мне холодно, как никогда. Трясёт так, что зуб на зуб не попадает. Я думаю о том, что, наверное, потихоньку к нам подбирается осень, а за ней, должно быть, и зима. Как много нас смогут её пережить?