Глава 12. Картошка

На третий день меня будит радостный голос Цыпы:

– Смотри, дождь закончился! – улыбается она.

Я выглядываю в окно, и правда: небо серое, унылое, но дождя нет, и ветер успел продуть насухо киснувший до этого несколько дней кряду деревянный помост маяка.

– Сегодня – это наш шанс добыть картошки, – тихо и по-заговорщицки продолжает проталкивать свой план Цыпа. – Кто знает, когда ещё выдастся такая погода? А если и разъяснится, вдруг Альфа решит сразу идти в горы? В картофеле много витаминов, если ты вдруг забыла, а они нам сейчас ой как понадобятся…

– Альфа сказал нам сидеть здесь и не высовываться, – напоминаю я ей. – Да и потом, туда день идти и день обратно.

– Это ты шла день, вернее, тащилась, а для нормального, здорового человека, туда всего пару часов пути и пару обратно. Альфа вернётся часов через пять-шесть, минимум, ты же знаешь. Мы как раз успеем.

– А если раньше?

– Просто скажешь, что захотелось прогуляться с подругой. Что он, убьёт тебя?

– Не убьёт, конечно. Но он же не просто так попросил нас никуда не ходить!

– Мда. Что-то в тебе в корне изменилось… надломилось… или согнулось, что ли. Прогнулось.

Ну надо же. А ведь она тоже не та, что была раньше.

– Ничего не прогнулось. Не выдумывай.

Просто, приходится прислушиваться, когда ты человеку стольким обязан, а он ещё и бесчисленное количество раз оказывался прав. Да и вообще, если задуматься, эта короткая, по сути, жизнь была такой насыщенной и полной, столько всего произошло, а он, ведь, всегда был рядом. Какими бы навязчивыми ни были мои депрессивные иллюзии, он всегда рядом был.

– Ладно. Пошли, – говорю.

– А чего вздыхаешь так тяжело?

Потому что он узнает в любом случае.

Пока мы идём к землянке мне приходит на ум, что Цыпа была права – засиделись мы в тёплом и безопасном маяке, и эта прогулка – как глоток свежего воздуха. Я даже ловлю себя на том, что улыбаюсь скрюченным суровостью климата стволам прибрежных сосен, редким песочным пляжам и выброшенным на них длинным водорослям.

-Ты что-нибудь помнишь? – спрашиваю я у Цыпы, только чтобы не идти молча.

– Ничего. Вообще.

– Есть мнение, что каждый выбирал сам, что стереть, а что оставить. Но оставить можно было только что-то одно. Ты не помнишь ничего такого?

– Неа, – отрицательно качает головой Цыпа. – У каждого свой опыт и свои заморочки.

– Это уж точно, – вынуждена согласиться и я.

– Альфе вон, всё время снится один и тот же человек.

– Да?

– Угу. Девушка. Он говорит, что никогда не видит её лица. Да и, вообще, не может увидеть, какая она физически. Но он чувствует её. Как бы, он её видит не глазами, а… чувствами и ощущениями. Так он говорит. И ещё он уверен, что его девушка блондинка, потому что «брюнетки для него в принципе не привлекательны», представляешь?

Цыпа прыскает со смеху, немного даже запрокинув голову. Я кривлю рот в улыбке.

Мне он ничего не говорил о своих снах, не делился. А про интимные воспоминания наврал, конечно – хотел развлечься.

Цыпа продолжает тараторить, может, и важное что-то, но я её больше не слышу. Мне… нет, «неприятно» – это не то слово. Мне… меня будто исцарапали большой белой ракушкой изнутри, и теперь там всё кровоточит.

Кто ближе? Тот, кого обнимают перед сном, или тот, кому доверяют сокровенное? С кем делятся интимным? С кем не боятся откровенно поговорить? С кем в принципе разговаривают…

Да уж, интересная информация. Выбор-то у него, оказывается, был невелик. В лагере из десяти девушек только две блондинки.

Землянка и территория вокруг неё почти не переменились, не считая того, что теперь в самом центре стоящей перед ней поляны возвышается холм и на нём черепичная табличка с нацарапанной надписью: «Покойся с миром». Я узнаю в этом Леннона, и при мысли о нём из моего сердца вдруг выливается столько тепла, что становится аж жарко в груди, и я невольно улыбаюсь.

– Да, – замечает мою улыбку Цыпа, – они похоронили его. Это очень благое дело, хоть едва и не лишило жизни их самих.

И меня с Альфой, думаю я.

Место, где, по словам Цыпы, прячется картошка, выглядит просто заросшим бурьяном пустырём. Видно, скепсис на моём лице слишком красноречив, потому что Цыпа вдруг кидается то ли объясняться то ли оправдываться.

– Я вначале тоже и подумать бы не могла, но это место мне показалось безопасным, хоть тут и умер человек от болезни. Осталась ночевать, а утром луч солнечного света круглым пятном освятил место, как прицел, и я в траве узнала засохший побег картошки. Вернее, только заподозрила, а потом уже, когда начала копать, убедилась в том, что это картошка и есть! Нужно просто рыть!

С этими словами Цыпа принимается царапать пальцами землю.

– Лучше не пальцами… – вслух соображает она. – Погоди-ка, сейчас попробую отыскать свою лопатку…

Побродив по поляне, обшарив местные кусты, Цыпа находит то, что искала – обточенный со всех сторон волнами осколок дерева, по форме и впрямь идеально напоминающий лопатку.

– Вещь! – одобряю я.

И Цыпе вон тоже везёт: то картошка, то лопатка.

– Это я потом уже, по ходу пьесы, на берегу себе присмотрела, а до того рыла то пальцами, то веткой.

Цыпа некоторое время бродит по поляне, и наконец, призывает меня:

– Вот! Нашла! Погляди-ка!

Она опускается на корточки и бережно приподнимает ладонью полусгнивший серо-сизый толстый побег.

– Это картошка! – с благоговейным восторгом сообщает мне. – Я думаю, вся эта делянка была засажена ею, но за последние год-два… а может, и три, ну, с тех пор, как этот человек умер, всё тут зарастало и забивало её, но она тут продолжает сеяться сама и жить! Упорная! Прямо как я! – хихикает Цыпа и роет.

Я тоже начинаю рыть рядом, хоть и не вижу сизых побегов. Цыпа находит драгоценные клубни первой: они крупные, белые и с розовыми ноздрями, напитанные влагой до сочной твёрдости. Я рою практически с остервенением и тоже получаю награду: мои клубни хоть и поменьше Цыпиных, зато их много! Три, четыре, пять… господи, да это же целый обед для нас с Альфой!

Для нас с Альфой… Как долго ещё просуществует это «мы»?

Увлёкшись картошкой, я вдруг замечаю, что Цыпа давно бросила её копать, успела насобирать хвороста и разжечь огонь. Теперь же, ломает ветки потолще, наступив на них одной ногой, чтобы приготовить дрова для костра.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я её и поднимаюсь.

– Ух и наедимся же мы сегодня! Как никогда! – обещает Цыпа.

И мне до безумия нравится её идея – я бросаюсь помогать. Костёр получается большим – это, наверное, от жадности – а мы всё таскаем и таскаем сухие ветки, ломаем и ломаем их, чтобы жара углей уж точно хватило для нашей картошки.

Приготовив стопку, я направляюсь к костру, чтобы подкинуть их в огонь, как вдруг моя нога за что-то запинается, и я лечу прямо на костёр. В последний момент соображаю вытянуть вперёд руки с ветками и только это спасает моё лицо от ожогов. Руке, правда, успевает достаться, как и видавшей виды футболке. Я даже больше расстроена из-за неё, чем из-за руки – рука заживёт, а вот другую футболку достать негде, так и буду теперь ходить с коричневыми пятнами.

– Не переживай! Ты так быстро сориентировалась, что огонь даже не успел прихватить её. Если постирать, эти пятна наверняка отойдут или будут едва заметными. Как же так-то, а? – упрекает меня Цыпа.

А я и сама не могу понять, как. Вроде бы не было ничего у меня под ногами, а потом вдруг внезапно оказалось какое-то серьёзное препятствие – голень до сих пор ноет. В который раз уже взглянув на то место возле костра, где споткнулась, я никак не могу сообразить, что произошло. Если бы не ноющая голень, я бы уже давно решила, что запуталась в собственных ногах – так спешила поесть картошки. Может, одна из веток вывались из охапки и нечаянно чуть не покалечила меня?

Пока костёр прогорает, чтобы оставить после себя так нужные нам угли, мы с Цыпой времени даром не теряем – продолжаем копать, стараемся набрать картошки как можно больше и вернуться к маяку, пока не стемнело.

В полдень серые слои туч частично расползаются, образовав на небе ясные голубые проплешины сквозь которые стыдливо пробивается мягкий жёлтый совсем не жаркий свет. Поляна вокруг оживает и становится даже уютной, невзирая на полу-засохшие травы и частично скрючившиеся, частично облетевшие зелёными листья деревьев. Давно отплодоносившая яблоня совсем слегка подкрасила жёлтым свои нижние ветки, и в тусклых солнечных лучах кажется, что они светятся.

Дым от костра стоит столбом и лениво тянется над кронами деревьев, потому что день выдался почти безветренным. Всё во мне на мгновение сжимается внутри: что если люди – кто-нибудь из лагеря – сейчас на охоте и заметив дым, придут сюда? Цыпа скажет им, что всё в порядке, я никого не заколдовывала, а сами мы с ней теперь вроде как снова друзья. Ну, по крайней мере именно так и выглядело наше общение все последние несколько дней.

Я торопливее выковыриваю уже болящими пальцами картофелину из слежавшейся земли – мне неспокойно. Так неспокойно, что даже мурашки поползли по шее и плечам.

Внезапно надо мной возникает тень. Она совсем невелика и потому противоестественна – набегающая тень от туч накрыла бы всю поляну, а не только меня. Нечто первобытное, тянущееся генами к предкам, заставляет меня резко наклониться в бок, и в этот же самый момент прямо в мои раскопки приземляется большая тяжёлая черепичина. От испуга я вскрикиваю и подскакиваю на ноги.

– Чего ты?! – с раздражением восклицает Цыпа. – Я всего лишь пытаюсь помочь! Сколько ещё ты собиралась потратить времени на эту несчастную картофелину величиной с орех? А теперь, взгляни-ка…

От удара земля над моей ямкой вся раскололась, раскрошилась обломкам покрупнее и поменьше, но главное, отовсюду выглядывают картофелины – целых семь штук.

– Землю несколько лет никто не перекапывал, она слежалась в камень. Выковыривать картошку по одной тоже можно, если никуда не спешишь. А если хочешь прибыть вовремя и не злить Альфу, лучше поторопиться и включить сообразительность, – подмигивает мне она.

Горячая картошка обжигает мне язык и щёки так, что я даже не ощущаю вкуса, но всё равно остановиться не могу – откусываю по крошечному кусочку и пытаюсь жевать.

– Да потерпи ты хоть пять минут! – смеётся надо мной Цыпа. – Так я и думала, что видишь картошку во сне, а как же упиралась! Или ты так сильно Альфы боишься? И с каких это пор? Ты ведь всегда такая смелая была и самостоятельная, а теперь ни шагу без его разрешения? Живёшь по его указке?

– Если бы я так его слушалась, как ты говоришь, меня бы здесь не было.

Я снова вспоминаю о людях и том, чем мне грозит встреча с ними, и немного съёживаюсь.

– Да брось. Он не бог и не гений, просто сильный мужчина. Самый сильный… – задумчиво добавляет она, – но даже ему свойственны ошибки. Жить надо своим умом, а не чужим.

И с каких это пор она такой стала? Совершенно другой человек. Здесь, похоже, все ссыльные вовсе не те, кем пытались казаться. Только я одна, дура, всегда была собой и ничего не скрывала, говорила прямо, наломала дров, настроила всех против себя… кроме одного – Альфы. Он единственный всегда видел меня насквозь, предугадывал мои действия… ну, почти всегда, и когда нужно, оказывался рядом. И всё это по ошибке? Что-то внутри него сломалось и завело не туда. Что-то во всём этом эксперименте с самого начала пошло не так, запуталось…

Интересно, кто же та, кто носила прежде его кольцо?

У Цыпы необыкновенно светлая кожа – цвета топлёного молока, нисколько не потемневшая за все месяцы жизни под открытым небом, как у всех прочих и даже у меня. А ещё у неё аккуратные короткие пальцы с квадратными коротко остриженными ногтями и совсем немного пухлыми фалангами пальцев. На глаз они совсем немного, совсем чуть-чуть крупнее, чем у меня.

Я запрещаю себе думать о кольце. Что было бы, если бы я не нашла его вовсе? Всё шло бы своим чередом, и правда открылась бы, когда ей суждено открыться, но до того далёкого момента, если у него, вообще, существует шанс наступить, у меня было бы столько времени вмести с ним! Пусть и нелёгкого, но мы ведь стали бы ещё ближе! А он, узнав, что я – не та, кто принадлежит ему и кому принадлежит он, уже не принял бы эту правду так однозначно. Всё ведь в этом мире меняется, ничто не стоит на месте.

К тому моменту, когда запечённая картошка приготовилась, у опытной Цыпы собралась куча, которую той едва ли удастся донести. А вот у меня – только половина рюкзака.

– Подождёшь, пока я нарою ещё чуть-чуть? – спрашиваю её.

– Нароем вместе. И всё, что уже добыли – всё общее.

Вздохнув, я напоминаю ей:

– Не уверена, что Альфа согласится с этим социализмом.

– Мне всё равно, – пожимает она плечами. – У него на всё свой взгляд, и он прав. Пусть делает то, что считает правильным, я мешать ему не стану. А всю картошку, – кивает она на огромную свою кучу, – я сама всё равно не съем. И не утащу с собой. Поэтому, съедим её вместе? – с улыбкой подмигивает мне она.

От её дружелюбия я почему-то снова покрываюсь мурашками. Слова у неё прямо медовые, а рассуждения болезненно для меня правильные. Болезненно, потому что я не должна ей доверять – все предыдущие месяцы просто вопят об этом.

Я изо всех сил стараюсь рыть картошку быстрее, потому что солнце совсем потускнело – приближается вечер, и потому что всё внутри меня печёт, беспокоится, съедает тревогой. Мне до слёз сильно хочется обратно к маяку, залететь в комнату, с разбегу воткнуться носом Альфе в грудь и ждать, пока его руки заключат в кольцо безопасности и покоя.

Снова тень и снова мой страх, моя мгновенная реакция, я отпрыгиваю в сторону, а камень в меня. К счастью, мне и тут удаётся вывернуться, и он приземляется около моих ног, отскакивает, ударив по ступне.

Я взвизгиваю от боли, а Цыпа орёт:

– Да что с тобой сегодня такое? Ты совсем ополоумела? Зачем дёрнулась? Сидела бы на месте, камень ударил бы, куда ему и положено было ударить, а не в тебя!

Я не верю в совпадения. Вначале костёр, потом дважды камень, вернее, увесистая, четырёхконечная черепичина. Одного удара такой по моей голове хватило бы. Повторять бы даже не пришлось. Я больше не верю в дружбу. Всё, что у меня осталось – это тяга к человеку, которому я уже несколько дней вру. Вру своим молчанием.

– Всё, сворачиваемся, – объявляю я Цыпе, – засовывая последние картошки в свой рюкзак.

– Ты ж не наполнила его ещё… – как-то тускло и с недоверием напоминает она.

– Ничего, мне хватит.

Я намеренно не говорю «нам с Альфой», намеренно вовремя проглатываю его имя, сама ещё до конца не понимая, почему.

Обратно мы действительно успеваем дойти засветло, и я понимаю, что есть и хорошие новости – за дни дождя и практически беспробудного сна я окрепла настолько, что способна за пару часов преодолеть расстояние, на которое всего неделю назад у меня ушёл целый световой день. Не удивительно, что Альфа принял решение остановиться и подождать, пока я выздоровею окончательно. Хотя «окончательно» – это слишком оптимистичное слово: меня всё ещё временами одолевает приступообразный кашель, особенно, когда я устаю, когда быстро иду или поднимаюсь по лестнице.

Вот как сейчас. Закашлявшись, я краешком сознания успеваю подумать о своей уязвимости на лестнице, ведущей так высоко, что можно разбиться, и которая оснащена всего лишь несколькими страховочными прутами для относительной безопасности. Они не столько удержат тебя при падении, сколько дадут шанс ухватиться и не грохнуться сразу, а повисеть ещё какое-то время.

Эта лестница, пожалуй, самое опасное место всего маяка. Даже в окно выпасть сложно – слишком высоко оно сделано, успеваю я подумать и вцепляюсь крепче в поручни.

Позади меня слышится негромкий удар, и сразу за ним Цыпа налетает на меня всем свои весом. Она, вообще-то, некрупная, и я легко бы удержалась, но вот её рюкзак… в нём, наверное, килограммов двадцать или даже тридцать веса, а вместе с Цыпой это слишком много. Мои колени подгибаются, локти не выдерживают, и я легко соскальзываю с лестницы, как несколько дней назад обручальное кольцо с моего безымянного пальца.

Я говорю себе: спокойно, здесь не так уж и высоко, даже если сорвусь – максимум сломаю руку. Главное, не падать головой вниз.

Но когда Цыпа проваливается в дыру между поручнями вместе со мной и висит на одной руке – вот-вот рухнет – мне внезапно становится по-настоящему страшно. Если и был хоть махонький шанс, что она вытащит меня, то теперь и его нет.

Первое, что приходит на ум – это сбросить рюкзак с картошкой.

– Рюкзак сбрасывай! – подсказываю я Цыпе и ухватываюсь второй рукой за поручень. Если бы всё это случилось до болезни, мне бы точно хватило сил подтянуться и вылезти, но теперь…

Легко сказать, сбрасывай, когда лямки впились в плечи намертво. Можно, конечно, отпустить одну руку и рюкзак свалится сам, но хватит ли мне сил, чтобы удержаться на одной руке? И как же нас угораздило вот так глупо сорваться?

Внезапно лестница начинает сотрясаться под чьими-то увесистыми шагами. Когда я вижу прямо над собой Альфу, у меня сердце даже заходится от радости. Он без единого звука протягивает обе свои руки, но не ко мне, а к лямкам рюкзака и уже через мгновение с моих плеч исчезает тяжесть, и ещё через мгновение вокруг моих запястий замыкаются два замка.

– Отпускай, – спокойно приказывает он.

Я отпускаю поручень ни секунды в нём не сомневаясь и легко, как кукла, взлетаю наверх. Вначале вцепляюсь руками в его шею, а потом, опомнившись, за первую же ступеньку, до какой могу дотянуться.

Оставив меня отдыхать или отходить от шока, Альфа принимается и за Цыпу. Лямки её рюкзака не отстёгиваются так легко, и ему приходится тащить её вместе с ним. Ему тяжело, судя по побагровевшему лицу, и я подскакиваю, чтобы помочь. Вместе нам удаётся вытянуть и Цыпу, и её рюкзак.

– Ненормальная! – в качестве благодарности заявляет мне Цыпа. – Да что с тобой сегодня такое? На этот раз ты чуть не угробила нас обеих!

– На этот раз? – уточняет Альфа.

– Да она в костёр чуть сегодня не угодила.

– Вообще-то, это ты на меня сейчас навалилась, – напоминаю я ей.

– Я всего лишь споткнулась! Всё, что тебе нужно было сделать, это просто не дать мне упасть, а не вылетать за перила, будто только этого тебе и недоставало! Ещё и меня за собой утащила…

Мне не очень понятно, как это я могла её утащить, но твёрдо знаю одно: сама бы Цыпа не сиганула, это точно – слишком высоко, как бы я себя не утешала, пока висела, как огурец, на поручне. Что это было? Случайность? Не случайность? Или и то и другое вместе?

– Где вы были? – строго допрашивает Альфа, как только мы добираемся, наконец, до уютной и безопасной комнаты.

Судя по тому, что в маяке тепло, он давно уже растопил камин, а значит, и дома он тоже давно.

– Гулять ходили, – заявляет Цыпа, но его требовательный взор обращён на меня.

– Да. За картошкой, – уточняю.

– Я же сказал сидеть здесь и никуда не ходить!

Он даже не пытается скрыть или хотя бы приглушить своё негодование. Глаза его сузились от злости и даже скулы заострились. И всё это достаётся только мне – о Цыпе он как будто и вовсе забыл.

А на меня вдруг наваливается такая усталость, или последствия только что пережитого шока, что я спокойно и тихо выдаю единственный довод, который у меня есть.

– В картошке очень много витаминов, Альфа. А у меня кашель.

В качестве подтверждения на меня даже как-то сам собой находит приступ. И с каждым новым спазмом в моих бронхах, негодования на его лице всё меньше, только глубже становятся складки кожи между его бровей – так сильно он хмурится.

– Ладно, – говорит он. – Набрали?

– Да! – подпрыгивает Цыпа. – Вон, целый рюкзак у меня и у Седьмой… а где твой, кстати?

– Где-то там… – машу я рукой, сама не зная куда. – Сейчас схожу принесу.

Но не успеваю подняться, как Альфа останавливает:

– Сиди здесь. Я найду твой рюкзак.

Сказав это, он опускает глаза на мои ноги в серых носках. На правой ноге в районе мизинца алеет пятно крови. О, боже… Если б знать, разулась бы не при нём, а позже отстирала бы пятно, он бы и вопроса не задал.

– Что это у тебя с ногой?

– Ничего. Да просто об косяк вон со всей дури молотнулась…

Альфа тут же бросает взгляд на мои кроссовки. Когда-то они были белыми, но за все месяцы непрерывного ношения, лазания по скалам и деревьям, хождения по мокрому песку, а иногда и по воде, белая краска потёрлась, проявились пятна серой кожи. Но даже на такой поношенной обуви можно отчётливо увидеть широкую царапину от сегодняшней черепичины. Она не только оцарапала кроссовку, но и оставила грязный черепичный след с вкраплениями зелёной плесени.

– В кроссовках была, когда об стол ударилась?

Он смотрит в глаза, и это меня парализует в каком-то смысле: я не могу больше врать.

Альфа бросает только один короткий взгляд на Цыпу. Потом его глаза суживаются, на лице сменяется тысяча и одна эмоций. На короткое, даже микроскопическое мгновение он почти зажмуривается, как от боли, но сразу же выпрямляется и расправляет плечи.

– Будь впредь осторожнее, пожалуйста, – просит он меня каким-то не своим голосом и даже не смотрит в мою сторону. – Ноги сейчас – это самое важное, ты же понимаешь.

– Конечно, – киваю.

Но Альфа давно потерял ко мне интерес. Он на все сто процентов поглощён Цыпой, даже развернулся к ней всем торсом.

– Меня сегодня укусил паук. Кто-нибудь мне поможет?

Сказал «кто-нибудь», а сам направился прямиком к Цыпе, выкладывающей на стол самые крупные картофелины из своего рюкзака. Моя картошка наверняка вся побилась, с горечью вспоминаю я. Но ничего, всё равно же её можно отварить, витамины-то никуда не делись.

Когда я вновь возвращаю своё внимание происходящему в комнате, мне кажется, я попала в какую-нибудь параллельную реальность, либо же лишилась рассудка.

Цыпа вовсю пялится на голый торс Альфы, который уже успел снять футболку, чтобы показать алое пятно на животе, ближе к боку. Я бы сказала, оно очень похоже на раздражение от неприятной встречи с рубусом или ежевичным кустом, нежели на чей-то укус, но раз он так говорит…

У Альфы совсем немного видны рёбра от вечного недоедания, но размах плеч так велик и так безупречно скроены линии груди и талии, как, впрочем, и всего остального, что мы с Цыпой зависаем на пару неловких мгновений в молчании.

Цыпа, разумеется, отмирает первой.

– Что я могу сделать?

– Подуй, – предлагает он.

И она принимается с особой осторожностью на него дуть. Я хоть и не рядом нахожусь, но даже мне видно, как его кожа реагирует на её усилия мурашками.

– Вообще-то, я пошутил, – сдавленно усмехается он. – Мазь какую-нибудь дадите?

Альфа продолжает обращаться к нам обеим, но физически стремится только к Цыпе и только на неё смотрит. Она это улавливает мгновенно. И меняется. Исчезает одна Цыпа и появляется совсем другая – та, кто за ужином кладёт на его тарелку самый большой картофель и приговаривает:

– Мужчинам только лучшее...

Я никогда не формулировала свою заботу о нём вот так, как она. У меня беззвучно начинало болеть внутри всякий раз, как я видела, что он голоден и не ест, чтобы мне больше досталось. Я ведь понимала, что это не романтические ухаживания, а тяжёлый страх, что я не дойду, в то время как в себе он уверен. И я врала, что наелась до отвала и больше не могу, не лезет в меня, мол, и он верил и ел. А у меня переставало так сильно болеть внутри. Но я ни разу не сказала ему, что мужчинам всё лучшее.

Люди любят ушами… откуда мне это известно?

В благодарность то ли за картофель, то ли за то, что ему – самое лучшее, он ей улыбается. А обо мне не то, что забыл, я словно вмиг перестала существовать. За всё то время, пока готовилась картошка, пока Цыпа обрабатывала его пятно своей мазью от аллергии, он не то, что словом со мной не обмолвился, но даже не посмотрел в мою сторону.

Что это с ним? Наказывает меня за непослушание? Благодарен ей за картошку? Или каким-то образом понял, что кольцо не моё?

Я так устала за этот бесконечный день, что приказываю своей ревности утихомириться. К кому он бросился в первую очередь, когда мы с Цыпой свисали колбасками с перил? Ко мне. С кем он ляжет спать этой ночью? Со мной.

Я оставляю их доедать ужин – самой что-то эта картошка в горло не лезет – и поднимаюсь наверх. По дороге, уже на лестнице, мне вдруг приходит в голову, что я была ближе к Альфе, когда он подоспел к нам на помощь. Я ведь шла первой и повисла чуть выше, чем Цыпа. Значит ли это, что его рука потянулась в первую очередь к тому, кто ближе?