Глава 13. Странности

Lennon Stella – Thank you

Дождь идёт почти шесть дней. Временами поливает, как из ведра, временами затихает, но никогда не прекращается вовсе. Ветер тоже сильный, и волны, с грохотом врезающиеся в основание скалы, отбивают напрочь всякую охоту высовываться наружу. Выбегаем мы только по нужде и сразу обратно, чаще всего, прямиком под одеяло. Я и Цыпа преимущественно спим, а Альфа, конечно, занят делами. С утра и почти до вечера его нет – он на охоте. Возвращается всякий раз ровно с тремя птицами: одна мне, одна ему, и одна Цыпе.

Я отвариваю их мясо в котелке, и он, поев, снова уходит. Возвращается почти с темнотой и подолгу вытачивает новые стрелы. Для этого ему, конечно, нужен свет, поэтому уже на третий вечер нам с Цыпой приходится пить чай по-быстрому, пока дрова в очаге не прогорели до тлеющих углей, и нам хоть что-то видно.

– А ты в ящике комода не смотрела? – пытает меня Цыпа.

– Буфета? Пересмотрела всё. Нет больше свечей.

– Не буфета. Комода. В спальне.

– В шкафчике были только пледы. А в ящики я заглянула только краем глаза – там полно всяких вещей и… не знаю… мне как-то не по себе рыться в чужой жизни.

– Ну вы же заняли это место… И съестные припасы брали… берёте.

Цыпа права. Пьём чай каждый день с сахаром и доедаем консервы «Телёнок с горошком». Видно, смотритель этого маяка очень любил телятину и горошек.

– Всё это необходимость, – оправдываюсь я. – Это нужно, чтобы выжить. Думаю, хозяин этого места не был бы против, узнай он, что мы голодаем. А рыться в его личных вещах – это уж, знаешь ли, перебор.

– Ты права, конечно, про вещи. Но свеча – это, ведь, не личное, а тоже необходимость… как думаешь?

Меня несколько смущает та свобода, с которой Цыпа иногда относится к чужим вещам. Вот и на картошке она разожгла костёр зажигалкой, которой я раньше у неё никогда не видела. Когда я спросила, откуда у неё столь ценная вещь, она ответила, что всегда владела ею, но припрятала на тяжкие времена и вот, они настали.

С тех пор, как мы ходили с Цыпой за картошкой, Альфа ни разу ко мне не прикоснулся. Камин полностью прогорает к середине ночи, хоть он и ложится поздно, чтобы как можно дольше подкидывать дрова, и под утро становится очень холодно. Во сне я жмусь к нему поближе, а он словно убегает от меня: когда бы ни проснулась, между нашими телами не меньше десяти сантиметров, а то и больше, и это на такой-то узкой кровати. Что-то не так.

А потом я впадаю в меланхолию из-за… консервов. Однажды утром вместо последних четырёх банок, которые я всё-таки оставила нам в дорогу, остаётся только две.

– Ты не видела две таких… банки? – осторожно спрашиваю я у Цыпы.

– Они у меня, – с довольной улыбочкой сообщает мне Цыпа. Она определённо снова перестала быть «моим другом» и вернула ту Цыпу, которая не здоровалась со мной когда-то в лагере.

– У тебя? – не верю я своим ушам.

– Да. Альфа сказал: «Вам обеим поровну» и отдал мне две банки. Но если хочешь, можешь забрать их обратно, – предлагает она.

– Не хочу.

Разочарование. Жалею ли я, что попросила его открыть ей тогда дверь? Он и сам бы открыл, даже если бы я ни о чём не просила. Теперь я в этом абсолютно уверена, но не это страшно. Страшно то, что я медленно, но уверенно почему-то перестаю ему доверять, и от этого мне самой становится так тоскливо, так плохо, что совсем не хочется никуда идти… да и вовсе двигаться.

Вскоре наступает момент, когда я как бы дохожу до точки. Этой точкой я называю возникновение мыслей уйти. И я бы ушла уже давно, наверное, если бы не страх. В лагере мне точно не будут рады, через горы сама не перейду, а прожить в лесу одной, не имея укрытия и припасов, когда на носу зима…

Мне снятся… очень странные вещи. Я будто слышу поцелуи, хочу увидеть лицо целующего меня человека, но не могу – никак не получается разомкнуть собственные веки. И мне не ясно, почему же я ничего не чувствую? Почему слышу собственные стоны словно со стороны? Мои мысли ворочаются с трудом, и понимание, что женский голос принадлежит не мне, приходит с большим опозданием. Хоть и гораздо раньше осознания, что целуют тоже не меня.

Я просыпаюсь посреди ночи от шума. Вначале думаю, что это дождь – он действительно вовсю тарабанит в окно, но очень скоро осознаю, что не только он. Методичный звук то ли трения, то ли уханья, то ли шипения доносится откуда-то снизу.

Альфы рядом со мной нет. Кровать Цыпы тоже пустая, и на ней нет ни подушки, ни пледа. Матрас зияет пустотой в ночном приглушённом свете. От тех картин, которые первыми лезут в мой мозг, сразу же хочется умереть. Я, может, и недалёкая в некоторых важнейших вопросах взаимодействия полов, но и повидать в деревне успела многое. О многом пришлось услышать, хоть и через «не хочу». Как там говорила Рыжая? Людям свойственны потребности?

Вначале я импульсивно накрываю голову подушкой, но легче мне не становится, только хуже. Звук как будто усиливается и становится слышным даже через подушку.

Потом, наконец, я, видимо, окончательно просыпаюсь. Всё то, что уже успело почти растерзать меня, внезапно начинает казаться бредом. Эта крайне мерзкая ситуация никак не вяжется со всем тем, что говорил мне Альфа, а он ведь ни разу не был пойман на лжи.

Я снимаю с головы подушку и спускаюсь вниз.

Какая-то маленькая часть меня продолжает сомневаться «А что, если ты не права?», но я усилием води запрещаю ей: даже если моя вера в него сейчас и потерпит полнейший крах, уж лучше разобраться во всём сразу, чем мучиться так, как я мучаюсь все последние дни.

Уже на лестнице удаётся чётче разобрать звук: это то ли шипение, то ли трение чего-то обо что-то. Мною ещё сильнее овладевает странная и при том интенсивная смесь чувств: ужаса, отвращения и ревности. Причём природу и происхождение ревности я не успеваю ни осознать, ни понять, она просто обжигает меня, как вспышка, затмив всё прочее.

Я спускаюсь как можно более бесшумно и обнаруживаю, что звук доносится как будто от камина. Может, дрова вот так прогорают и шипят? От этой мысли мне мгновенно становится легче и спокойнее, но почти сразу приходит в голову, что камин давным-давно полностью прогорел, судя по полному отсутствию света. Да и Альфа имеет привычку заливать его водой на ночь, чтобы мы, не дай бог, не угорели.

Тем не менее, паника всё-таки успевает отступить, и разум подкидывает идею зажечь свечу. Хорошо помня, что стоит она в углу серванта, и что там же находятся и спички, я осторожно пробираюсь к свету, ощупывая на ходу стену и край стола, чтобы не расшибиться.

Как только пламя свечи вспыхивает, около камина на полу обнаруживается Цыпа. И хотя она жмурится от внезапно яркого света и даже пытается прикрыть рукой глаза, я всё-таки почти сразу замечаю её раскрасневшееся лицо и мокрые щёки.

- Ты что здесь делаешь? – спрашиваю.

И поскольку вместо ответа она только тихонько шмыгает носом, уточняю:

- Плакала, что ли? Случилось что?

- Ничего не случилось.

- Ну как же ничего… Я же вижу!

- Всего-навсего Альфа приказал спуститься сюда.

- Посреди ночи?

Цыпа только плечами пожимает, а мне отлично видно, как с её подбородка на кофту падает крупнющая капля-слеза.

- С чего это вдруг? – сразу с возмущением восклицаю я. – А сам-то он где?

- Вышел.

- Зачем?

- Откуда мне знать, – снова пожимает плечами она. – В туалет, наверное, захотел.

Да уж, Альфе не может приспичить, он только может «захотеть» или «не захотеть». Ничто в этом мире не происходит без его волеизъявления.

Цыпа расправляет мой полу-накачанный матрас, подносит его к губам и начинает дуть. Я сразу же узнаю шипение, которое приняла за не бог весть что. Господи, думаю, какая же я… Не найдя подходящего слова, решаю снова обратиться к Цыпе.

- А зачем тебе мой матрас?

- Спать на чём-то же мне надо! – отвечает Цыпа с раздражением. – Извини, что не спросила разрешения – не хотела будить посреди ночи.

- Вот именно! – снова вспыхиваю я. – Почему посреди ночи-то? Можно же было и днём переехать! Перенести сюда твою кровать, например!

- Альфа так захотел.

- Чего это ему взбрендило? Он что, совсем…

Не успеваю я договорить, как Цыпа жалобным голосом сообщает:

- Всё верно. Он, конечно же, прав. Как и всегда, впрочем. Мне и самой следовало догадаться, что мешаю вам.

- Да ничего ты нам не мешаешь!

- Да? – с недоверием переспрашивает Цыпа и глаза её как-то жутковато блестят.

Мне даже кажется, будто это вовсе и не Цыпа передо мной сидит, а кто-то невообразимо ушлый и даже опасный, с острым всевидящим взором, умело облачившийся в Цыпину наивную и уязвимую личину. Но, присмотревшись внимательнее, я вдруг понимаю, что в первый и, возможно, последний раз вижу эту девушку такой разбитой, почти сломленной. Её красные от слёз глаза полны отчаяния, плечи опущены и даже дыхание как будто складывает своим ритмом слово «обречённость». А та острота во взгляде, которую я сразу приняла за расчётливость, на самом деле просто боль. Бездна боли, непрестанно сочащаяся из её глаз.

- Я могу чем-то тебе помочь? – спрашиваю, не выдержав.

Цыпа снова всхлипывает и с горечью возвращается к своему занятию.

Я тоже возвращаюсь в свою постель, но никак не могу уснуть. Не нахожу себе места, но не потому, что Цыпа плачет, а потому что чёртово кольцо словно бы не в его часах, а в моей груди жжёт так, что сил нет.

Я единственная, кто знает правду.

Когда спустя вечность Альфа возвращается и укладывается рядом со мной, я притворяюсь спящей и смирно жду пока его дыхание не станет спокойным и размеренным.

Вскоре оно таким и становится. Я почти уже решаюсь оторвать голову от подушки и посмотреть, куда он положил часы, как вдруг ощущаю тепло у себя на затылке. Всё внутри меня замирает и прислушивается к каждому его вдоху и выдоху, согревающим мои шею и маленький участок спины сразу за ней.

Мужчина всегда будет преследовать ту женщину, которую действительно хочет. Откуда это в моей голове? Кто это сказал? Точно не Рейчел. Голос совсем взрослый, знающий, словно бы умудрённый опытом.

Всего на несколько мгновений, пока Альфа дышит мне в затылок, жизнь становится простой и понятной, предсказуемой. Но это почти эйфорическое ощущение счастья быстро проходит – как только я вспоминаю о кольце. Дело ведь не в кусочке металла, каким бы ценным он ни был, а в обязательствах одного человека перед другим.

Я отбрасываю руку Альфы сразу же, как она касается моей талии. Он ничего не говорит, больше не шевелится и не дышит.

С другой стороны, если двое решили проверить свои чувства таким нетривиальным способом, как удаление памяти, и эта самая проверка привела не к тому результату, которого ожидали, не это ли, собственно, и требовалось доказать? Пусть настоящая обладательница кольца Цыпа или любая другая из девушек в лагере, чей палец идеально в него войдёт, если он выбрал меня, а я его в этой реальности и при данных обстоятельствах, не означает ли это, что так и должно быть? Разве должны мы отказываться друг от друга из-за обязательств, данных в другом мире другим людям? Что важнее, то, что было, или то, что происходит сейчас? Насколько, вообще, важны обязательства в мире? Какова их роль в судьбах людей?

Я знаю, что мужчина рядом со мной уснёт быстро – слишком уж нелегко охотиться в такую непогоду, возвращается он всякий раз сильно замёрзшим и изрядно мокрым, неимоверно уставшим. Мне часто приходит в голову, что на охоту он тратит слишком много сил, а значит и калорий, и что нет в ней большого смысла в плане нашего пропитания, но, может, гонит его наружу что-нибудь другое?

Он спит тревожно, его лицо напряжено и даже брови сведены во сне. Часы не снял, как и следовало ожидать – он делает это крайне редко. Удивительно, что вообще не надел их сразу же в тот вечер, а забыл в кармане грязных штанов на лавочке. С того дня он мылся и переодевался каждый день, но часы свои больше ни разу не оставлял без присмотра.

Замок раскрывается легко, только Альфа спит очень чутко – хмурится во сне ещё сильнее и нервно сжимает ладонь. Но браслет довольно широкий, когда расстёгнут - мне всего лишь нужно медленно и очень аккуратно его стянуть. Как только это получается, Альфа открывает глаза, но, увидев моё лицо в полумраке ещё только занимающейся зари, он едва заметно улыбается и закрывает их снова. Его дыхание размерено, и я понимаю, что он и не просыпался вовсе, а если и проснулся, то не до конца, и сразу же провалился в сон обратно. Теперь его лицо успокоено, тело расслаблено, даже губы немного приоткрылись. Видеть его вот так спящим – большая редкость для меня. Он ложится обычно намного позднее, а поднимается всегда раньше. Обычно к тому времени, когда я просыпаюсь, его и след простыл, а возвращается он вместе с сумерками.

Мне стыдно, что стянула с него часы, и не из-за самого поступка, а из-за того, как всецело, без тени сомнения продолжает доверять мне его тело, хотя сам он, кажется, уже заинтересован в другой.

Внутри колец есть отпечатки слов, но мне они незнакомы. Я могу их прочитать, но не в состоянии даже повторить – настолько они лишены для меня смысла.

Я снова надеваю кольцо, надеясь сама не знаю на что: на какое-нибудь затмение, которое магическим образом теперь исчезнет, на чудо, на ошибку восприятия, на больную свою фантазию. И к великому моему разочарованию ни одна из бесчисленных этих возможностей не случается, и золотой обруч не становится меньше, не подходит моему пальцу так же, как и я не подхожу Альфе. С самого начала ведь это было понятно, с самого начала наше общение не задалось. И каким же это образом из противостояния и взаимной почти ненависти возникло такое сильное чувство, примагничивающее меня к нему, заставляющее, несмотря ни на что ложиться с ним в одну постель?