Глава 14. Сюрприз

Futuregrapher – Geirþjófsfjörðurby (2022)

На следующий день, когда состояние моего духа находится в самой своей низшей точке, выглядывает солнце. Тучи исчезли, словно их никогда и не было, а солнечный свет так ярок, словно в эти места снова вернулось лето.

Альфы уже нет, его тёзка возится, соскребая чешую с двух рыбьих туш. Пятно яркого света, проскальзывая сквозь открытое окно, ложится на стол и её руки.

Цыпа никак не реагирует на моё появление. Это самый первый раз, когда я встала позже всех – даже позднее Цыпы, хоть и проснулась уже очень давно. За это самое долгое в моей жизни утро я успела передумать тысячи мыслей, в основном удручающих, и мне настолько плохо, что совершенно всё равно, как будут думать обо мне Альфа и Цыпа.

– Откуда рыба? – спрашиваю хозяйку, конечно, заранее зная ответ.

– Альфа утром поймал.

Я молча кладу кольцо на стол прямо перед её носом. Камни, украшающие его золотой обруч, сияют на солнце так красиво, что мне хочется расплакаться.

– Где нашла? – ровным и даже безразличным тоном спрашивает Цыпа.

– Не важно.

Цыпа кивает, понимая, что большего от меня не добьётся. Она, может, и не в курсе тайного содержимого часов Вожака, но интуиция ей подсказывает, что за этой находкой кроется гораздо больше, нежели зоркий глаз. Однако, всё это детали, не имеющие для неё никакого значения: она молча натягивает кольцо на палец и возвращается к рыбе, нисколько не беспокоясь о чистоте блеска драгоценных камней.

– Это твоё? – неожиданно для себя самой спрашиваю я.

Вроде бы и сомнений никаких нет, раз уж потенциальная владелица так смело надела спорную вещь, но всё же что-то не клеится.

– Конечно! – с возмущением восклицает Цыпа. – Конечно, моё. С самого начала ведь нашлось в моей штанине, разве ты не помнишь?

– Помню, – отвечаю я и, сама того не желая, глубоко вздыхаю.

Лестницу снаружи начинают сотрясать резвые шаги – это только Альфа по ней так поднимается, перешагивая через две ступени сразу, отчего и выходит у него такой слоновий топот. Когда дверь в комнату открывается, мы обе ждём входящего с напряжением. Альфа, конечно, это замечает и сразу сканирует вначале моё лицо, потом Цыпино. У меня даже голова вжимается в плечи от интенсивности его взгляда.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – отвечаем хором мы.

Пока мы с Цыпой запекаем рыбу и варим картошку, Альфа не строгает, как обычно, свои стрелы, а стоит у окна и смотрит вдаль, нахмурившись, но вроде бы беззлобно.

Завтрак – к слову, один из самых сытных за всё время, что мы живём на маяке – проходит в полном молчании, опять же, впервые. Я всё жду, когда же он заметит у Цыпы кольцо, и как на это отреагирует – может, уже всё и выясним, наконец, и будут они с Цыпой, как пара, спать наверху, а я внизу, и все будут довольны – но он ничегошеньки не замечает, молча жуёт, а когда заканчиваю есть и я, внезапно спрашивает:

– Можешь спуститься вниз? – это первые его обращённые ко мне слова вот уже за… не знаю сколько дней.

Цыпа мгновенно распрямляет спину и натягивается, как струна.

– Зачем? – вяло интересуюсь я и даже не смотрю в его сторону.

Во-первых, не имею сил, да и не хочу встречаться с его взглядом, а во-вторых, все последние дни как-то вытерли важность его фигуры в моей жизни. Я уже успела перестать отождествлять себя с ним и бросаться громкими, но при этом дешёвыми словами вроде «я принадлежу ему, а он мне», «мой человек», и самое главное просто «мой». Нет ничего моего в этом мире. Да и сама я тут временно, как, впрочем, и все остальные. Нельзя ни к чему привыкать и привязываться, всё меняется слишком быстро, и слишком много сил уходит на то, чтобы осознать и принять эти перемены. Нерационально много.

Самый правильный, самый мудрый в этом плане человек – Рэйчел. Даже секс – самое интимное, как я думала раньше, что случается между двумя людьми, воспринимался ею не с большей важностью, чем чистка зубов, например. Ей было наплевать, кому улыбается Леннон, хоть он и провёл ночь с ней, потому что эта ночь, как и сам Леннон, для неё ничего не значили. Она ни к кому не привязывалась и никому не позволяла привязываться к себе. Стоило мне начать считать её подругой, как она говорила или выкидывала что-нибудь такое, что снова отодвигало её в моих глазах подальше. Но она всегда была настоящей, в отличие от Цыпы и Альфы, и тем подкупала, притягивала.

– Куда мы идём? – интересуюсь я.

– Увидишь.

– Ты хочешь меня убить подальше от свидетелей?

– Зачем мне это?

– Не знаю. Я давно уже потерялась и запуталась в попытках понять, что происходит, почему происходит, с кем и когда.

– Я бы обиделся на твоё недоверие, даже если это была шутка, но сегодня у меня слишком хорошее для этого настроение.

– С чего вдруг?

– Нашёл кое-что.

– Что-то нужное?

– Очень.

– Что-то важное?

– Безумно.

– Что-то, что обрадует и меня?

– Я в этом уверен.

Он берёт меня за руку впервые даже не за сегодня, а за слишком долгое, практически уже бесконечное время, и помогает спускаться по камням, пробираться сквозь узкие тоннели между гигантских валунов. И когда на нашем пути предстаёт заводь, которую в принципе можно было бы и обойти, он вдруг хватает меня на руки и переносит на другой берег. Я, конечно, млею, стараясь не теряться и не выглядеть сконфуженной, но что греха таить, всё это застигло меня врасплох.

– Вот оно, – сообщает он внезапно.

Это закуток среди валунов – маленькая бухта, где нет камней, а вместо них волна намыла вытертый в крошку ракушечник. Он настолько ослепительно белый, что кажется, будто бы солнца здесь больше, чем во всём остальном мире, и это единственное место, где оно всё ещё способно кого-то согревать.

– Боже… – само собой вырывается у меня.

Я щурюсь и улыбаюсь и от тепла, от того, как тут не столько красиво, сколько уютно. И всё передо мной вдруг почему-то начинает расплываться, растекаться разводами.

– Ты чего? – тихонько спрашивают у меня.

– Ничего. Просто мои глаза всё ещё чувствительны к свету.

– Поэтому слёзы?

– Слёзы и «слезятся» – это разные вещи! – напоминаю.

– Конечно. Принципиально разные, – сразу же соглашаются со мной. – Вроде бы и одно и то же, а разница грандиозна. Вот…

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на это «вот» и обнаруживаю прямо перед собой его раскрытую ладонь, а в ней ягоды.

– Откуда? – спрашиваю шёпотом, потому что не уверена в том, что малина в его руке не моя иллюзия.

Он кивает на камень позади себя. На камне в нескольких зелёных листьях, сплетённых в корзинку, лежат ещё ягоды.

– Откуда?

– Из леса, конечно.

– Разве в лесу сейчас есть малина? – всё ещё не верится мне.

– Есть, – кивает он и улыбается. – Не должна, вроде бы, но почему-то нашлась. Правда, очень мало.

Я кладу в рот одну ягоду, прижимаю её языком, и когда сладко-кислый сок наполняет красками всю меня, глаза сами собой зажмуриваются от удовольствия. Это лакомство и летом не часто попадалось, а осенью…

– Ты нашёл куст, который сошёл с ума? – спрашиваю его.

– Похоже на то. Два таких куста, вообще-то.

Примерно на третьей ягоде мне приходит не то что бы мысль, а, скорее, чувство, что я делаю что-то не то. Совесть подсказывает, что надо бы поделиться.

Обеими ладонями я сгребаю ягоды вместе с листьями и поворачиваюсь к Альфе. Он уже опустился на ракушечный островок и расслабленно сидит, свесив с колен руки. Его футболка и куртка аккуратно сложены рядом. Пожалуй, я съела больше ягод, чем три, раз уж он успел так досконально раздеться.

– А ты? – спрашиваю. – Почему не ешь?

– Уже наелся. Не беспокойся обо мне.

Он улыбается так ласково и так спокойно, что у меня вдруг начинает кружиться голова. Не сон ли это? После всех последних дней его почти полного отсутствия в прямом и переносном смысле, это внезапное появление солнца из-за туч кажется чем-то сюрреалистичным, похожим на ванильное сновидение.

– Можно на обратном пути снова туда зайдём…

– Можно. Но там уже ничего нет. К сожалению.

– А вдруг ты что-то пропустил?

– Думаешь?

– Так бывает. Кажется, что вот всё уже нашёл и собрал, и тут вдруг раз, и самая красивая выглядывает из-под листа.

– Ну, раз так, зайдём, конечно.

Ягоды кажутся мне неестественно вкусными, словно бы летом они не были такими сладкими и сочными. В них, наверное, уйма витаминов, а вся эта порция, вероятно, страшно полезна. И тут мой мозг предательски выдвигает на первый план Цыпу. Как бы я ни злилась на неё, нечто внутри подсказывает, что из нас троих эти ягоды нужнее всего именно ей.

– Может, оставить Цыпе... хотя бы часть?

Не знаю почему, но мне как-то сложно говорить вслух о ее беременности. Внутри возникает необъяснимый барьер.

Альфа некоторое время разглядывает моё лицо. От яркого света его глаза щурятся, а губы почему-то улыбаются, словно это он малину ест, а не я.

– Я собрал это только для тебя, – наконец, говорит.

Бросив на меня ещё парочку странных взглядов, Альфа укладывается на прогретый солнцем ракушечник и запрокидывает за голову руки. С уже закрытыми глазами командует:

– Ешь!

Когда он рядом, я воспринимаю его иначе, нежели, когда его нет. И он действительно ведёт себя совсем по-другому. Когда мы наедине, даже если он зол, в нём всё равно больше тепла, и сильнее ощущается притяжение.

Мне безумно хочется прикоснуться к нему. Так сильно, что даже рот набирается слюной, словно он не человек, а какой-нибудь торт. Весь шоколадный с густым кремом, тоже шоколадным. И мне прям жизненно необходимо его съесть. Целиком. И, конечно, ни в коем случае ни с кем не делиться, даже не показывать никому. Это только для меня. Для меня, и только.

Внезапно понимаю, что он подглядывает за мной, наблюдает из-под ресниц – вначале я это просто чувствую кожей, а потом, конечно, ловлю хитреца с поличным. Но Альфу данный факт, разумеется, не смущает. А когда, вообще, этого человека что-нибудь смущало?

– Зачем эти стрелы? – спрашиваю, кивая на его тату на боку. – В них есть какой-нибудь смысл?

Вместо ответа он улыбается – не очень широко, но как-то очень по-настоящему.

– Что б я знал! – признаётся.

Ну да, точно. Память – не самая сильная наша сторона.

– Предполагаю, – внезапно снова откликается он, – что никакого особого смысла там нет. Но очевидна связь с тем, что мои руки с самого начала были каким-то образом в курсе, как именно управляться с луком и стрелами.

В этой бухте затишье, и камни, нагреваясь на солнце, отдают так много тепла, что мы начинаем плавиться. Альфа снова закрывает глаза, а если человек не видит, значит, и судить не сможет – очень сложно отказать себе и не любоваться.

На его коже всё ещё сохранилось медное лето: сытое, спокойное, надёжное. Многие дни охоты, тяжёлого труда на стройке словно бы преумножили его, увеличили, укрепили, добавили новой силы и ловкости, хотя она и раньше у него была. Кажется, что человек с таким крепким телом может свернуть горы, и никакие опасности ему не страшны, никакие беды, он все их отбросит одним только взмахом своей руки. Я бы не отказалась прожить с ним в срубе на вершине скалы все отпущенные мне дни, месяцы, годы.

Я тоже снимаю футболку и укладываюсь рядом, так близко, что наши плечи легонько соприкасаются. Просто пляж этот очень крохотный – только для двоих – и даже двое поместятся только при условии, если на время прижмутся друг к другу.

– Ты так отдалился в последнее время, – говорю.

– То же я могу сказать и тебе.

– Ты со мной почти не разговариваешь, – едва слышно, но всё-таки упрекаю его.

– То же я могу сказать и тебе.

– Ты даже не смотришь в мою сторону… – уже шёпотом, высказываю последнее, что так измучило меня в эти дни.

Он поворачивает голову, рассматривает меня некоторое время, затем разворачивается весь и прячет в своих руках почти целиком. Потом на ухо, щекоча его тёплым своим дыханием, снова возвращает справедливое:

– То же я могу сказать и тебе.

И он абсолютно прав. То же можно сказать и обо мне.

– Помнишь, я спросил тебя: «Ты понимаешь, что происходит?». И ты ответила «Да».

С трудом, с огромным трудом я выуживаю из памяти багряный вечер, когда после затяжного дождя в просвет над горизонтом лишь на пару минут выглянуло солнце и осветило всю нашу комнату каким-то потусторонним красным светом. Цыпа напевала что-то на верхнем этаже, переодеваясь после бани, а он, Альфа, сидел за столом и точил, как обычно свои стрелы. Тогда-то, так много дней назад, что теперь я едва в состоянии это вспомнить, да и не вспомнила бы никогда, если бы он не спросил, Альфа и задал свой вопрос. Я совсем не поняла, о чём он, и уже настолько успела от него отдалиться, начать испытывать страх показаться глупой, недалёкой, что соврала коротким ответом «Да».

– Я ведь тебе поверил, – словно специально дав время всё это вспомнить, говорит Альфа.

– Я соврала, – признаюсь.

– Теперь-то это уже ясно, – со вздохом сообщает он.

– Ну и что это было?

– Отсутствие провокаций.

Провокации… Взгляды, прикосновения, слова – всё это провокации? И у них могут быть последствия, такие, например, как камень над головой, или длинная коряга под ногами, или удар в спину на крутой лестнице.

Кто был всё это время в западне? Я одна или мы оба?

Оказывал ли он ей всё это время знаки внимания? Лишь раз, если быть честной, тогда впервые за общим столом один раз улыбнулся её картошке. Больше ни разу. Тогда как и почему в моей голове взялось это убеждение, что он увлечён ею? Почему я видела внимание там, где его и вовсе не было?

И снова в одно мгновение всё переменилось. Ещё утром я была в глубокой яме от снедавших меня ядовитых чувств и эмоций, а теперь вот лежу в объятиях самого нужного мне человека, и диву даюсь, как это я могла в такие дебри сама же и забрести? Всё переменилось, да, но вовсе не во внешнем мире, а всего лишь в моей голове. Голова – это страшная штука, оказывается. Большая часть разочарований, страхов и болей живёт только в ней, а вовсе не в реальности.

От неподъёмного веса всего этого я вздыхаю.

– Чего так тяжко? – спрашивает Альфа.

– Тяжелее всего разочаровываться в себе, – признаюсь его груди.

– Не надо разочаровываться. Это всего лишь опыт. Опыт, который обязательно пригодится тебе в будущем.

– Слушай, сколько тебе лет?

– Не имею представления.

– Иногда мне кажется, что восемьдесят.

– Ну, может, ты и права. Пришили мне голову какого-нибудь старичка, и отправили сюда проверять, как буду справляться.

– Скорее, только мозги – голова-то у тебя выглядит так же свежо, как и всё остальное.

– Приятно слышать! – мурлычет он. – Но ты права, это могли быть только мозги. Кстати, я же и наголо обритым очнулся к тому же! Это, наверное, после операции.

– Да, – соглашаюсь я. – Для операции наверняка надо было тебя побрить, но я что-то не упомню никаких шрамов.

– А ну-ка глянь за ухом, может они там их замаскировали?

Он наклоняет голову низко-низко, так что кончики его волос щекочут мои нос, щёки и губы. До одури сильно хочется прижаться и поцеловать, что я и делаю, при этом давясь от смеха.

– За ухом? Серьёзно? Это что, по-твоему, твой мозг размером с грецкий орех?

– Ха-ха! – тоже хохочет Альфа. – Может, хотя бы с яблоко?

Я впервые вижу, как он смеётся. Может, и смеялся раньше, но никогда при мне – максимум улыбался. Вся эта наша эпопея – такой гигантский стресс для него, что смех стал практически уникальным явлением. А на его щеках образуются забавные ямки, когда он смеётся, и сам он словно молодеет, превращается в мальчишку, которого я как будто знаю сто тысяч лет.

Здесь так хорошо, так тепло и спокойно, что меня начинает непреодолимо тянуть к нему. Я поддаюсь, потому что с ним можно. Если не доверять ему, то тогда кому же? А если и ему нельзя, то… то как же жить, а главное, зачем?

Едва моя ладонь касается его щеки, он закрывает глаза. Потом снова открывает. Невзирая на яркий свет, они больше не щурятся, а смотрят на меня прямо и серьёзно. Я бы, может, и решила, как всегда, про себя, что сделала что-нибудь невпопад, и он не рад моему вторжению, но он кладёт свою ладонь поверх моей и сжимает её так нежно и так крепко, что мне снова становится щекотно глубоко внутри. Где-то там, о чём напрочь стёрта вся память, но тем и ценнее всё то, что происходит сейчас.

Lykke Li – üi

– Знаешь, что единственное во всём этом мне действительно нравится? – каким-то новым, бархатным голосом спрашивает он.

– Что?

– Снова узнавать тебя. Снова «в первый раз» поцеловать. Снова «впервые» соблазнить. «Впервые» поговорить о сексе и «впервые» позволить тебе исследовать себя. Снова быть для тебя «первым», и тоже «впервые».

От этого «тоже впервые» у меня волосы на предплечьях становятся дыбом.

– Мы уже выяснили, что ты ничего доподлинно не помнишь, и наша связь в прошлой жизни ничем не доказана, – защищаюсь.

– А знаешь, что мне нравится больше всего?

– Что же?

– Снова расчёсывать твои колючки… наблюдать, как они превращаются в нежные и хрупкие лепестки, которые очень, на самом деле, легко ранить. Просто никто и не догадывается, что под шипами – нежность. Очень искренняя нежность, такая, какой нигде больше не найти…

– Со мной сейчас разговаривает какой-то неизвестный человек!

– Это потому что все мы, на самом деле, не те, за кого себя выдаём.

– А какой ты на самом деле?

– Я?

– Ты.

– Не всесильный. Не идеальный. Не умный. Страдающий остро и глубоко. Ранимый проще и глубже, чем кажется. Имеющий слабости и потребности. Очень осознанно, глубоко и безнадёжно любящий. Оставивший в памяти только то, от чего страшнее всего было отказаться.

– Секс?

– Самые яркие моменты с любимым человеком.

– А если этот человек не я?

Он не сразу отвечает, но когда делает это, лицо его серьёзно, как никогда:

– Я оставил без оглядки свою прошлую жизнь и подвязался на авантюру, которая оказалась смертельно опасной, потому что не в состоянии справиться с жизнью без главного – моего человека. И ты всерьёз думаешь, что я могу принять за него какого-нибудь чужака?

– Чужачку. Вполне можешь. Вон как ты вначале притянулся к Цыпе… а потом вдруг решил – что это я центр твоих желаний.

– Вот сейчас – это очень сильно царапает.

– Почему это, интересно? Я ведь правду говорю!

– Да потому что! – вспыхивает он. – У меня так же, как и у всех, с памятью проблемы! Мне так же, как и остальным, нужно было вслушиваться, всматриваться, искать своё место! И как я мог это делать, не общаясь с людьми? А понимание, кто они, вообще, и для тебя в частности, приходит только со временем. Разве не так?

Абсолютно точно так. Именно так у меня и было, но ему об этом знать незачем – гордости и высокомерия и без того хоть отбавляй. Ещё больше зазнается.

Мы возвращаемся, когда уже не просто вечереет, а начинаются сумерки. По пути нам встречается Цыпа вместе со своим рюкзаком и всеми пожитками. Что интересно, направляется она к маяку, значит, тоже где-то была и делала что-то, чем не хочет делиться.

– Ты где была? – довольно резко пытает её Альфа.

– Вас искала, – снова выпрямив спину, докладывает Цыпа.

– Понятно. Сходите обе в туалет, пока я здесь. Поблизости бродит медведица с медвежатами.