Глава 15. В путь

Реальность пробирается в моё сознание медленным дыханием. Оно блуждает по моей щеке и шее, останавливается на подбородке, осторожно касается губ.

– Вставай, – говорит.

Я открываю глаза. Альфа не просто одет, на нём все его тёплые вещи: и толстовка, и куртка. Всё, что есть из тёплой одежды у меня, лежит на его коленях. Он недолго смотрит в глаза, потом кивает на пол, где стоят оба наших рюкзака. Именно стоят, как два солдата, готовые к бою.

– А Цыпа? – спрашиваю.

– Она вернётся в лагерь.

Меня удивляет та уверенность, с которой он обозначил Цыпину судьбу, словно дело это решённое в согласии с ней, давно обдуманное и утверждённое, и вот ей только и всего-то, что осталось добраться до лагеря самой.

Тем не менее, я поднимаюсь, всё ещё не до конца проснувшись и с трудом веря в происходящее. Альфа подаёт мне одежду и помогает одеваться. Это неожиданно, учитывая все прошлые дни, когда всё наше взаимодействие заключалось лишь в том, что ночью мы занимали одну постель и были при этом весьма и весьма аккуратны, чтобы не прикоснуться один к другому.

– Спускайся потихоньку, ладно? – предупреждает Альфа, медленно и беззвучно застёгивая молнию на моей куртке.

К тому времени, когда мы оказываемся внизу, в окне уже виднеется синева занимающейся зари – Альфа рассчитал всё с точностью до минуты.

Цыпа крепко спит на матрасе от кровати, брошенном на пол у камина. Выдворенная с верхнего этажа, одинокая, во сне она выглядит ребёнком-подростком. Её белокурые волосы, неспособные хоть сколько-нибудь серьёзно отрасти, смешно торчат в разные стороны.

Я замираю на месте, глядя на неё, и на душе у меня становится тяжко-тяжко. Альфа, словно почувствовав это, берёт меня за руку, и тепло его ладони действует как транквилизатор.

Он почти бесшумно открывает дверь, моё лицо обжигает холод и сырость раннего утра, полумрак ещё только зарождающегося дня. Мои ноги не хотят двигаться. Не хотят покидать тепло и безопасность ради призрачного шанса обрести то, о чём я даже не имею понятия. Он хочет вывести нас к людям, а есть ли они? Кто они? Почему мы всё-таки очутились здесь?

Но мою ладонь сжимает другая – горячая, крепкая, сильная. И я повинуюсь, шаг за шагом повторяю его осторожную поступь. Вот и конец лестницы, вот и тропинка, по которой мы ходили, чтобы проверить улов в ловушке для крабов, а вот по этим камням пробирались к лесу и кустарнику, чтобы сбегать в туалет.

Но я плохо всё это вижу, осознаю только краем сознания, потому что эта картина – пол, матрас, девушка с короткими волосами – так глубоко царапает меня изнутри, что я жмурюсь. Мы оставляем её совершенно одну, и у меня от этого тянущая занудная боль. Беременная, дойдёт ли она до лагеря? Что если попытается нагнать нас и потеряется? Покалечится?

Однако решение принимать не мне: мы обе беспомощны, слабы, мы обе – обуза для него. Сам по себе он уже давно бы преодолел любые расстояния, вышел к любой нужной ему точке. Он легко прокормит себя, защитит от диких зверей, найдёт пригодный ночлег. Сам себя, но не нас троих. Он может выбрать только одну.

И это тот момент, когда я не выдерживаю. Господи, меня аж бросает в жар от того, насколько неправильно то, что мы делаем. Что я делаю.

– Стой! – практически кричу ему.

– Что?

– Я так не могу!

– Как?

– Это не я, Альфа.

– Что значит, не ты?

– Я не та девушка, которую ты ищешь. Не та… не твоя, понимаешь?

Одному богу известно, сколько душевных и физических сил уходит у меня на то, чтобы сейчас не разрыдаться.

– И с чего вдруг такое умозаключение? – не без сарказма интересуется он, наконец, остановившись.

– Я нашла твои кольца. Прости. Я не нарочно… когда вещи твои стирала, выпали часы…

Он стоит как вкопанный и смотрит в упор.

– И что дальше?

– Ну… ты прости, не надо было этого делать, но уж лучше так… теперь я… мы знаем…

– Знаем что?

– Ну… я же померяла то, что поменьше. Оно не моё.

Мне, наконец, хватает духу посмотреть ему в глаза – наверное, потому что сбросила тяжесть с плеч.

Что странно, он не удивлён, не ошарашен. И даже не озадачен. Что это в его глазах?

Насмотревшись на меня растерянную и душевно растрёпанную вдоволь, Альфа снимается с руки часы. Откручивает крышку, в его ладонь выпадают таблетки и кольца – оба снова на месте.

Он аккуратно берёт меньшее кольцо и протягивает мне.

– Надень.

Я качаю головой. Не хочу больше даже прикасаться к нему.

– Надень! – уже требует он, и я отчётливо слышу в его тоне раздражение.

А! Начало доходить, наконец, очевидно.

– Это Цыпино. Оно её размера, – считаю нужным ему сообщить.

– Надень! – теперь уже, кажется, сцепив зубы, требует Альфа.

– Да что ты заладил! – кричу на него. – Надень, да надень! Так сильно унижения моего хочется, да?!

– Какого ещё унижения? – только и успевает спросить он.

Я натягиваю проклятое кольцо на свой безымянный палец – пусть убедится сам, раз так ему этого хочется. И оно конечно болтается, как не своя юбка.

Он спокойно сбрасывает рюкзак на сухую траву, хватает мою руку, стряхивает с неё кольцо, и замирает на мгновение. Я смотрю в его глаза и не пойму, что происходит: на его лице совсем не те эмоции, какие на нём должны быть.

Потом снова надевает кольцо на мой палец – на средний. Я не верю своим глазам – сидит, как влитое. Больше того, оно словно тут всегда и было, идеально заняв совсем небольшое пространство между фалангами моих пальцев. Пока я, как в тумане, гипнотизирую его, Альфа надевает второе кольцо на собственный палец – тоже средний.

– Мы не носили их на безымянных? – выдыхаю я.

– Похоже на то. Пошли уже, – приказывает он, подхватывая рюкзак.

И всё?

И это всё?

Это и была моя дилемма?

Я бегу за ним какая-то пристукнутая, всё ещё не в силах объять разумом факт «просто другого пальца».

– Знаешь, что обидно? – внезапно говорит Альфа, не останавливаясь.

– Что?

– Ты, похоже, не задумываясь определила меня в олухи.

– В олухи?

– Да. В тех, которые выбирают девушку по кольцу, как Золушку по туфельке. И удивительно то, что ты всерьёз в это верила.

Я не сразу нахожусь, что ответить.

– Звучит и впрямь как-то не по-взрослому, но согласись, это ведь важно! Ошибка могла бы произойти… Что если, мы ошиблись?

– Ошиблись в чём? В том, что любим друг друга?

У меня внезапно подкашиваются ноги, и он, словно почувствовав это останавливается, разворачивается ко мне лицом и добавляет:

– Мы по размеру колец будем это определять?

– А если в прошлом это был… другой человек?

– Да если и так, мне всё равно. Важно то, что сейчас, а не то, что было в прошлом.

– А если этот человек ждёт… ждёт тебя? А если он жить по-другому не может, не умеет… что если этот человек Альфия?

– Этот человек – ты! – практически орёт он. – А эта твоя Цыпа… интриганка и стерва!

– Влюблённая в тебя…

– Да хоть в папу римского! Мне плевать.

– А…, – я даже не знаю, как правильно это произнести, с вопросительной интонацией или с какой-нибудь другой, – консервы ты ей отдал…

– Что? – он вначале округляет глаза, а потом даже брови у него становятся домиком от возмущения. – За кого ты меня принимаешь? Это я что, по-твоему, вначале отдал их тебе, а потом передумал и…

Я краснею, а он набирает воздуха в грудь и застывает с открытым ртом, уставившись на меня.

– Что ты с ней сделал? – это самый что ни на есть подходящий момент, чтобы спросить.

Альфа мгновенно остывает. Весь гнев его словно улетучивается, а выражение лица становится немного виноватым и хитрым одновременно.

– Ничего такого, что могло бы ей угрожать. Хорошенько выспится и проснётся часов через пять – десять, когда нас уже не будет, да так, чтобы даже дым от нашего костра ей никогда не увидеть.

– Что ты с ней сделал?

– Только помог покрепче уснуть.

– Она же беременная! – восклицаю я. – Не могу поверить, что ты… смог! А если это как-то повлияет на...

Договорить я не успеваю, потому что Альфа снова взрывается:

– Беременная? Это в каком месте, интересно? Разве что только в своей больной фантазии! Она хитрая, а не беременная.

– Ты не можешь знать этого наверняка!

– У неё месячные!

– Месячные… – практически шёпотом повторяю я и смотрю на него расширенными от миллиона противоречивых эмоций глазами.

– Месячные, – уже спокойно повторяет он. – Если вдруг ты не знаешь… или забыла, у беременных их не бывает.

Я каким-то непостижимым образом это помню, мой шок вызван вовсе не этим.

– Откуда… ты об этом знаешь? – всё, что получается выдавить.

Он словно не ожидал вопроса, как-то сразу отворачивается.

Мы шагаем в таком интенсивном темпе, что практически бежим. Пройдя вдоль ближайшего к маяку песочного пляжа и выбравшись на первый же каменистый выступ, сворачиваем в лес. Я оглядываюсь, пытаясь понять, что мы делаем, и к чему все эти зигзаги. Мы поднимаемся всё выше и выше к лесу, и когда я бросаю ещё один взгляд на побережье, мне всё становится ясно: следы на песке. Он задумал нарочно их там оставить, запутать её, направить в противоположную сторону и выиграть ещё больше времени.

Внезапно Альфа останавливается и тоже смотрит на пляж, на всё ещё виднеющийся маяк. Наверное, жестокие решения не даются ему легко. Мне и больно это видеть, и ревностно, но и утешительно в то же время. Неспокойно было бы, если бы он с лёгким сердцем оставлял позади себя людей, нисколько не тревожась о их судьбах.

– В лагере полно запасов, – тихонько говорит он, словно услышав мои мысли. – Чтобы перезимовать, их точно хватит, а тем более теперь, когда ртов на два меньше.

Последнее он проговорил как-то с тяжестью в голосе, с тревогой, причём не о тех, кто остался, а о тех, кто ушёл. Как же много на его плечах… ответственность за жизни двоих людей – мою и свою. Я понимаю, почему он так старался избавиться от Цыпы – ещё одного рта, который ему нужно было бы кормить в диком, незнакомом, опасном лесу, на горных заснеженных перевалах.

И только одного я никак не могу понять: что их связывает?

И, наверное, мои мысли легко читать по моим глазам, точнее, по тому, как они вглядываются в его лицо со всеми тяжкими своими вопросами, потому что Альфа тоже очень внимательно смотрит на меня, а когда начинает говорить, в его голосе мягкость, а во взгляде… Взгляд его распахнут настежь, как наше окно на маяке в ясный солнечный день.

– Я узнал об этом случайно.

– Как?

– Она хотела… – его голос едва слышно, словно он не уверен в том, стоит ли ему, вообще, это говорить. – Хотела иметь со мной секс и спросила, не против ли я, что у неё месячные, некоторым, мол, это не нравится. Видно, забыла, что в нашей памяти она «беременная».

Он то ли ухмыляется, то ли с трудом сдерживает раздражение.

– Тебе очень нужен секс? – как-то сам собой выпадает из меня вопрос.

Альфа на мгновение теряется, но потом почти сразу признаётся:

– Да, мне нужен секс. Как и любому человеку. Но я же не животное, чтобы…

– У вас это с Цыпой было?

И вот теперь он умолкает надолго, но в глаза смотрит не отрываясь, хоть и хмуро.

– Знаешь… ты, бывает, очень больно бьёшь… когда словами, когда действиями. Я привык, и, наверное, уже нашёл в этом какой-то свой извращённый кайф. Но иногда ты лупишь так, что я едва в силах на ногах устоять.

Его ответ – это миллиард новых вопросов для меня, и мне нужно время, чтобы его осознать, понять, вынести главное. А он легко расставляет всё по полочкам:

– Так было, когда ты спросила, отдал ли я ей твои консервы, и сейчас тоже… этот твой вопрос…

– Я просто хотела это знать… – начинаю, было, оправдываться, хотя откровенно говоря, даже не понимаю, почему это делаю.

– Мне иногда кажется, будто я в твоих глазах какое-то грязное чудовище, беспринципное и неразборчивое, бездушное, убогое… и совсем не умеющее любить.

– Любить?

У меня снова подгибаются колени. В прямом смысле я едва могу держать себя на ногах и потому интуитивно хватаюсь за его плечо, а он как будто только этого и ждал – загребает меня обеими руками и прижимает ухом к своей груди.

– Слышишь?

– Да.

– Знакомо?

И я честно сознаюсь:

– Да…

– Ну и что ещё тебе нужно знать? Помнить?

Вначале мне до такой степени хорошо, что я парю, в буквальном смысле лечу над горами, лесами и облаками, но очень скоро эйфория проходит и меня бросает в глубокое и отчаянное разочарование. Уж насколько умной и сообразительной казалась сама себе в самом начале, настолько теперь осознаю бесконечную свою глупость, и как вечно делаю всё невпопад. И мне, наконец, ясно: я не оттолкнула его только потому, что это в принципе невозможно. Он с самого начала подозревал связь между нами и на каждый мой выпад реагировал отстранением, наблюдал издалека. Великодушно принимая Цыпины ухаживания, не спускал с меня глаз и оказывался рядом всякий раз, когда был нужен. Иногда, конечно, я выводила его из себя, и тогда он допускал промахи, как в тот случай с рюкзаками и моими первыми гиперболезненными месячными. Как же он корил себя в тот вечер, помнится, даже глаза у него были красными, словно ему самому было физически больно. А ведь он ещё даже не испытывал ко мне никаких чувств, но инстинктивно оберегал, каким-то потусторонним образом чуя, насколько важна для него моя жизнь. Я это понимаю только теперь, когда его жизнь важнее всего на свете для меня самой.

Я оборачиваюсь, чтобы в последний раз взглянуть на море и маяк. Альфа не спешит, даёт мне время.

– Я бы осталась тут. С тобой.

– И с Альфией? А я тут, как султан в гареме?

– Что такое султан? И что такое гарем?

Альфа неожиданно расплывается в улыбке, потом снова прижимает меня к себе.

– Султан – это парень, у которого много жён. И он живёт с ними по очереди. Ну, или со всеми одновременно.

Я пытаюсь себе это представить: Альфа, я и Цыпа всегда вместе, всегда втроём. Он заботится о нас обеих, мы заботимся о нём… И обнимать он будет тоже обеих? Целовать перед сном? Будет хотеть большего с ней так же, как хочет со мной? От такой перспективы меня всю целиком сводит судорогой, при этом одновременно тошнит, и болит всё такой пронзительной болью, от которой, я уже знаю, нет средства. Имя этой страшной болезни – Ревность.

С другой стороны, этот переход через горы может оказаться последним, что мы сделаем в жизни. Впереди зима, с каждым днём холодает все больше, солнечных дней всё меньше, всё чаще поливает дождь. Кто знает, сколько мы протянем в лесу или в горах, а здесь, на маяке, совершенно точно были бы в безопасности.

– Мы могли бы жить в верхней комнате, а она в нижней. Разве нельзя жить на одной территории, но без гарема?

Альфа смотрит на меня с какой-то странной мягкостью и продолжает улыбаться, как если бы он окончательно для себя решил, что я дура, и принял снисхождение в качестве нормы общения.

– Можно и без гарема. Но в любом случае – с ним или без – когда она в следующий раз попытается скинуть тебя с лестницы, у неё это получится, даже не сомневайся.

– Я не думаю, что она пыталась скинуть меня с лестницы…

– И ногу, конечно же, ты повредила о стол. Это с какой же скоростью нужно было перемещаться по такой крошечной комнате, чтобы на кроссовке осталась вмятина? Сколько тебя знаю, не замечал сверхъестественных способностей.

– Если всё действительно так, как ты говоришь, представляешь, как сильно она в тебя влюблена?

Я мгновенно жалею о сказанном, но поздно – слова уже вылетели из моего рта. Меня всю съёживает от предвкушения его реакции, но её нет ни через секунду, ни через три. Альфа спокоен и непоколебим, как лес в безветренную погоду. Или как ласковое море.

– Мало кто на самом деле до конца понимает значение этого слова «любовь». Пожалуйста, никогда меня не обманывай. Я не враг тебе, и даже не друг. Я тот, кому ты нужнее, чем самой себе.

Мне стыдно за неуклюжее враньё и нечего сказать.

– Пойдём, – ласково зовёт Альфа. – Я отведу тебя домой.

– Если он, вообще, есть…

– Он есть. Я знаю это так же точно, как и то, что ты едва не отдала своё кольцо постороннему человеку. Опасному человеку.

Оглядываясь на прошлое, я вдруг понимаю, что он прав. Самым опасным соплеменником из девятнадцати оказалась именно Цыпа, даже не Хромой, от которого Альфа так усердно меня оберегал в самом начале. А если убрать из уравнения Цыпу… насколько другой была бы моя жизнь в течение всего этого времени? Сколько хорошего могло бы у меня быть вместо того плохого, что случилось?