Глава 16. Долгий путь к нежности

Yann Tiersen - Ker Yegu

Мои глаза словно бы внезапно распахиваются и, наконец, снова видят мир вокруг. Я удивлена, нет, совершенно сбита с ног тем, как всё, что не хвойное, переменилось, перекрасилось в жёлто-оранжевые и багряные оттенки.

Ещё несколько дней пройдёт, и листья начнут опадать, укрывать землю тёплым сухим ковром перед зимой. Откуда я это знаю? Откуда Альфе известно, что впереди нас ждёт с дюжину коротких, но солнечных и даже тёплых дней, а потом начнётся один бесконечный, вялый, до самой весны не прекращающийся дождь?

Альфа прав – это наши места. Мы их знаем. Знаем на таком внутриклеточном уровне, что даже стёртая память не способна уничтожить эти знания… как и то, как бесконечно важен и нужен человеку человек.

Нам везёт с первым ночлегом: незадолго до темноты, Альфа, как и обещал, приводит нас к пещере. Уже ночью, укрывшись в палатке, установленной на месте костра, я понимаю, что он был прав: даже в таком небезопасном укрытии нам лучше, чем в маяке, потому что здесь нас только двое.

Между нами никогда не прекращается энергетический обмен, свойства и качество которого меняются в зависимости от обстоятельств и под влиянием многих факторов, включая и других людей. Даже в такие моменты, как этот, когда мы максимально уязвимы, когда нам угрожают тысячи опасностей, а возможности противостоять им минимальны, мы в большем умиротворении, нежели в надёжном укрытии сруба или маяка, но где есть другие люди.

Почему так?

Я наблюдаю за тем, как крупный по телосложению, яркий и сложный по характеру парень возится, обустраивая наш ночлег, и не могу не удивляться тому факту, что он явно получает удовольствие от происходящего. Он спокоен, мягок, даже расслаблен.

- Иди сюда, - зовёт меня. – Вот тут теплее всего, - Альфа гладит рукой днище палатки, укрывшее еловые ветки и почву, где совсем недавно был костёр. – Ещё сверху коврик и спальник, и до утра тебе должно хватить тепла.

- А ты?

- А я с краю. Мало ли что, всё-таки лес.

Внутри спальника действительно тепло и уютно, но нет ничего теплее и уютнее груди Альфы. Сто́ит моей голове прижаться к ней, как глаза сами собой закрываются. Это был очень долгий и трудный день, самый изнурительный и самый спокойный в том отрезке моей жизни, который хранится в памяти. Только Альфа почему-то не устал – его губы с томительной нежностью прижимаются к моему лбу, тянутся к глазам и скулам – куда могут дотянуться. Наконец, он словно не выдерживает – запрокидывает мою голову так, чтобы поцеловать в губы. Я отвечаю ему. Отвечаю и удивляюсь тому, сколько гармонии в наших уставших телах, и как же неутомима невзирая на это жажда поцелуев. Откуда моим губам и языку известно, что и как им нужно делать, и каким же чудесным образом они делают это в унисон с его губами? Мы словно раскачиваем одни и те же качели, и делаем это так слаженно, словно уже качались так веками.

Сквозь сон, не открывая глаз, я глажу ладонью его щёку и тихо, практически неслышно шепчу:

- Колючий…

После этого его поцелуи больше не тревожат меня, и я глубоко и крепко засыпаю на его груди.

А утром меня будит знакомое шуршание. И хотя дверь в палатку прикрыта, чтобы неяркий утренний свет меня не разбудил, я знаю – Альфа бреется. Нехотя выползаю из спальника, натягиваю куртку и выглядываю наружу: так и есть, он уже развёл новый костёр, согрел воды из родника и аккуратно водит по шее давно затупившейся бритвой. Несмотря на его старания, порезы всё равно есть, и видеть его кровь мне больно.

- Зачем? – восклицаю.

Его ответ – едва заметная улыбка и полный мягкости взгляд. Это даже не взгляд, а какое-то кроткое, покорное ожидание чего-то.

К концу следующего дня почти полностью меняется ландшафт. На смену осенним краскам приходит бескрайняя, дикая, холодная красота. Хвойный лес, укрывающий склоны и подножия гор, такой густой и непроходимый, что кажется, будто плодороднее этой земли и вовсе не бывает. В самых низинах высоченные кедры и ели совсем вытеснили лиственные деревья, многолетний валежник покрыл непреодолимыми баррикадами почву, зарос папоротниками и другими живучими травами, способными обходиться без света и не сгнивать в вечной сырости. Всё во мхах: стволы деревьев и их ветки, даже редкие побеги хилых без солнечного света кустов. Здесь нелегко передвигаться даже зверям, не то что людям.

Hozier - Swan Upon Leda (Official Audio)

Мы снова разбиваем лагерь и снова в удобном месте. Едва я просовываю ноги в спальник, как Альфа уже рядом. Он прячет руки между моих одетых в штаны ног - греет ладони и пальцы, чтобы позднее не обжигать мой голый живот холодом. Его губы нетерпеливо целуют мои лицо и шею, плечи в футболке, отчего мне отчаянно хочется её снять и даже как будто совсем не холодно… почти жарко.

Эта его жажда близости и прикосновений всё ещё странна и непривычна для меня после стольких дней отчуждённости.

- Что это с тобой? – шёпотом спрашиваю.

Он немного серьёзнеет, но не очень сильно. Его ладони и пальцы, ни на секунду не останавливаясь, гладят мой живот, рёбра, легко проскальзывают под штаны, обводят изгибы бёдер.

- Я никогда не ощущал себя таким беспомощным, загнанным в угол, - внезапно признаётся. - Это настолько новое для меня чувство, что думаю, уверен, подобного никогда не случалось со мной и в прежней жизни. Никто ещё не шантажировал меня самым важным. Быть рядом, лежать в одной постели и не мочь даже прикоснуться… Так досконально изучить чью-то слабость и так бессовестно её использовать может только очень неправильный человек.

Его признание оказывает на меня куда более серьёзное воздействие, нежели просто ответ на заданный вопрос. Оно не только снимает с моей души камень, но даже более того, заставляет увидеть в Цыпе настоящего врага. Мне не приходило в голову, что этот, настолько превосходящий нас обеих по силе парень оказался, хоть и временно, сражён стратегически. Его страдание, даже самое малое, я не способна простить. Свою обиду могу забыть, отойти в сторону, уступить, но обиды, нанесённые тому, кто мне дорог, я не прощаю, оказывается. У меня словно вырастают острые шипы и бивни, я наполняюсь ядом и свирепой агрессией. Мне обидно и даже больно… но что странно, не за себя, а за него.

Меня всё сильнее удручает собственная неспособность видеть дальше, глубже поверхности, улавливать хитрость, просчитывать наперёд. Только ли память моя виновата в том, что мне так катастрофически недостаёт жизненного, практичного ума, или есть что-то большее?

Я обнимаю его так крепко, как могу, насколько мне хватает сил. Он тоже обнимает меня, но в его объятиях не сила, а бережность.

Чем дальше мы уходим в лес, чем больше дней проходит с тех пор, как в последний раз видели соплеменника, тем спокойнее и уравновешеннее становится Альфа. Невзирая на скудность еды и меньшие возможности для охоты, он улыбается, открыто говорит со мной обо всём, всегда целует и обнимает перед сном. За последние несколько дней я ни разу не видела его раздражённым или хотя бы сильно уставшим, изнурённым, как это часто бывало в лагере или на маяке. И мне становится очевидным: его неадекватная злость – это реакция на стресс и страх - так работает его нервная система. Он действительно всё время тревожился за меня, боялся, что погибну.

Теперь же Альфа вечно что-то мычит себе под нос. А я прислушиваюсь. И иногда, словно забывшись, это мычание вдруг становится более уверенным, чувственным, превращается в пение. И тогда я проваливаюсь в его голос, в слова, которые всего лишь символы тысяч эмоций, которые нельзя вот так виртуозно передать, если только сам ты не умеешь их испытывать. И от понимания того, как тонко, как глубоко он чувствует, у меня кружится голова.