Глава 17. Трудности

К концу пятого дня на меня наваливается слабость на грани бессилия, и я прошу Альфу остановиться для ночёвки чуть раньше, чем обычно. Место не очень удачное, но ситуация у меня и впрямь такая, что ноги не идут. Он недолго вглядывается в моё лицо и отвечает:

– Хорошо.

Немногим позже, когда костёр уже разведён и вода почти закипает в котелке, я замечаю, что Альфа время от времени бросает на меня взгляды, и глаза его при этом чуть сужены, словно он в чём-то меня подозревает. Наконец, он спрашивает:

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет, всё хорошо. Просто устала… немного.

На ужин у нас обычно суп из вяленой рыбы, сушёные ягоды и несколько орехов. Но в этот вечер Альфа выуживает из закромов своего необъятного рюкзака две картофелины.

– Откуда? – радостно восклицаю я.

– В твоём рюкзаке несколько штук уцелели.

Бо́льшая часть картошки, которую я добыла, разбилась в пюре. Мы всё равно её отваривали и ели, пока жили на маяке, и это, как мне показалось, добавило немного веса каждому из нас. А мне, в отличие от остальных, ещё и сил. Если бы не Цыпа и её картошка, неизвестно сколько ещё времени ушло бы у меня на то, чтобы окончательно окрепнуть.

– Ешь ещё! – командует Альфа.

– Я наелась.

– Всё равно ешь больше, – требует он. – Картошка – это углеводы, а углеводы – это энергия.

Я стараюсь припомнить, что такое углеводы, молча рассматривая самое приятное из всего, что меня окружает – лицо Альфы, а он объясняет, как ребёнку:

– Больше сил у тебя будет!

Силы мне нужны, но сам Альфа нужен ещё больше, а он ведь такой же уязвимый человек, как и все прочие. Он тоже может ослабнуть и заболеть, поэтому картофелины я делю поровну.

Ночью меня будит тянущая боль внизу живота, но я уговариваю себя, что к утру всё пройдёт. В лагере вечно у кого-нибудь болел живот из-за безобразного питания – может быть, грязное что-нибудь съела или просто несварение.

Но когда утром я выползаю в туалет, все мои надежды рушатся: месячные. От бесконечного огорчения я опускаюсь под дерево и плачу, спрятавшись в собственных ладонях. Это же надо было так не повезти! Их не бывает месяцами, а тут всего две недели требовалось продержаться, и на тебе!

Внезапно кто-то обнимает меня со спины, но не крепко, а ласково.

– Ничего страшного, – обещает мне Альфа. – Мы уже очень далеко ушли, и никто нас не догонит и не найдёт. А времени полным-полно впереди. Вон, какие дни тёплые выдались – спокойно переждём.

– А если еды не хватит?

– Хватит. Я постараюсь что-нибудь поймать. Не пропадём.

Когда он целует меня вот так, как сейчас, в макушку, для меня это имеет даже большую ценность, чем его волнительные поцелуи в губы. В такие моменты я чувствую себя нужной и важной, оберегаемой, и это намного ценнее возбуждения, за которым так все гонялись в лагере. Это то, что отказывалась давать и принимать Рэйчел, и что так жаждала получить от Альфы Цыпа. Восьмой готов был это давать Красивой, но ей нужно было другое.

– Пойдём, – предлагает мне Альфа, – поищем твои таблетки. А остальное, что нужно, у тебя есть? – аккуратно спрашивает.

– А если вдруг нет, то что? – интересно мне узнать.

– Ну, у меня, например, есть футболка лишняя.

– У тебя их всего две!

– Правильно. Одна на мне, а вторая лишняя, – подмигивает.

От его предложения мне становится так тепло, будто в этот бесконечный горный лес нежданно вернулось лето.

– Спасибо, конечно, за щедрость, – благодарю я его, улыбаясь, – но у меня, к счастью, ещё есть «всё, что нужно».

Я просыпаюсь ближе к вечеру, боли уже почти нет – то ли пик миновал, то ли так хорошо подействовали таблетки. Альфа варит что-то в котелке и запах до умопомрачения приятный: пахнет скорее мясом, нежели, осточертевшей рыбой.

– Что это? – спрашиваю его я.

– Хорошее съедобное мясо, – отвечает Альфа. – Сегодня мне как никогда повезло: за все время ещё не было такой добычи! Видишь, как хорошо всё складывается.

Я оглядываюсь, пытаясь обнаружить остатки зверя, который сейчас так весело кипит в котелке, но ничего не нахожу.

– Шкуру и другие несъедобные части я уже бросил в костёр – нельзя их оставлять, запах привлёк бы диких животных, – объясняет мне Альфа. – Тебе как, получше?

– Кажется, да… – отвечаю я неуверенно. – А кто это был?

– А ты точно не откажешься от супа, если я скажу?

Неужели же он в курсе, что я не ела самую знаменитую его добычу -кабана?

Со вздохом отвечаю:

– Если не буду есть, не дойду туда, куда мы идём. А на это у меня нет права, так как ты уже слишком много потратил на меня сил.

– И потрачу ещё больше, если надо будет. Это был зайчик.

– Зайчик?

– Да. Не очень большой, поэтому и мясо не должно быть жёстким.

От его слов меня аж передёргивает.

– И зря ты не ела кабана, – внезапно добавляет он. – Я ведь для тебя его притащил.

– Почему это для меня?

– Ну, я подумал: или я, или он. И когда вспомнил о тебе, у меня такой прилив энергии случился, что уже через пол секунды кабан лежал бездыханным. Ты представляешь, какая в тебе силища?

Глядя на его улыбающееся лицо, я догадываюсь, что он то ли подтрунивает надо мной, то ли пытается поднять настроение. Скорее всего последнее, потому что помимо болей у меня всегда ещё и депрессия в первые дни менструаций.

Ближе к сумеркам, когда мы заканчиваем с ужином, Альфа усаживается поближе к прогорающему костру и, положив рядом несколько заготовок для стрел, принимается затачивать первую. Меня охватывает ну просто безграничное разочарование, даже тоска нападает, потому что вчера вечером, да и во все прошлые, он укладывался сразу же вместе со мной. И я не знаю, откуда вдруг взялась во мне такая наглость, но я его спрашиваю:

– Ты не пойдёшь спать?

– Мне нужно сделать эти заготовки сегодня, – совершенно спокойно отвечает он. – Но, если тебе холодно, я могу лечь сейчас.

– Мне холодно. Да.

Пока он копошится, снимая обувь и засовывая вначале ноги, а потом и всего себя в спальник, я лежу, натянутая, как его тетива: обнимет ли?

И он обнимает, сперва придвинув к себе поближе, а потом засунув нос куда-то в мой затылок, отчего спина и шея у меня покрываются мурашками. Я мгновенно успокаиваюсь. Немногим позже, когда сознание моё уже почти провалилось в сон, мне смутно слышно, как он тихонько ворчит:

– И зачем только было отрезать волосы… так коротко?

Утром, едва успевают открыться мои глаза, Альфа спрашивает:

– Болит?

– Нет, – мотаю я головой и не помню себя от счастья.

На этот раз менструация проходит практически без боли. Нет, она была, конечно, но в сравнении с тем, что мне пришлось пережить в прошлые разы, можно смело сказать, что всё обошлось.

– Отлично, – довольно улыбается Альфа. – Сегодня ещё отдохни, а завтра попробуем потихоньку идти.

– Думаю, и сегодня уже можно… – начинаю, было, я.

– Нет, ты ещё бледная. Давай завтракать.

Утро раннее и, хоть и ясное, изо рта у меня валит пар. Альфа живенько реанимирует наш вчерашний костёр: раздувает тлеющие угли, бросив на них пучки сухой травы.

– Сейчас воды согреем, – обещает мне.

Меня уже давно перестала смущать его осведомлённость о слишком многом. Больше того, от его заботы и стараний помочь даже в деликатных вопросах мне как будто физически становится теплее.

Сразу после завтрака из орехов и сушёных ягод Альфа берётся за свои стрелы. А мне так хочется, чтобы он меня обнял! Нельзя сказать, что мы совсем перестали это делать, но во все последние дни, а точнее, с тех пор, как мы тут застряли, он почти не целует меня.

Tom Odell – Just Another Thing We Don't Talk About

Нужно признать, в последнее время во мне появилось намного больше потребности в нём. И что странно, не в силе и ловкости, от которой сейчас зависят обе наши жизни, а в тепле его ладоней, в настойчивости и смелости его пальцев, в обволакивающем тембре голоса, когда он говорит со мной перед сном.

Стараясь дышать спокойно, я осторожно кладу подбородок ему на плечо. Его руки застывают с зажатыми в ладонях стрелой и ножом, а сам он словно размягчается. И я знаю, что именно так сильно его расслабило – тепло моего дыхания на его шее. Всего пару миллиметров, и мои губы могут прикоснуться к его коже… а это и есть то, что ему нравится – ожидание, томление, предвкушение. Вопрос в том, откуда я знаю, что именно ему нужно? Даже не знаю, чувствую.

И стоит мне только приподнять подбородок, как дыхание превращается в поцелуй. Мне видно, как сами собой закрываются его глаза, и это, наверное, и есть то, чего так сильно хотелось мне – увидеть свою силу, осознать, как много её во мне.

– Почему ты никогда не целуешь меня днём? – спрашиваю.

К моему удовольствию Альфа откладывает свои заготовки в сторону.

– Потому что это награда, которую можно получить только вечером.

Он усаживает меня перед собой и, обняв, снова принимается строгать свои стрелы.

– Награда за что? – допытываюсь я и прижимаю спину плотнее к его груди, хотя хочется мне другого – его поцелуев, причём таких, от которых бывает щекотно внутри.

– За ещё один день пути.

– Ну… награда – это же ведь стимул, неужели он тебе нужен чтобы двигаться?

– Да, – кивает. – Очень нужен.

– Я думала, ты хочешь идти туда, куда мы идём!

– Хочу. Но ещё больше я хочу…

Он умолкает и переводит взгляд с деревяшки на моё лицо, странно улыбаясь.

– Не важно, – заключает в итоге.

И теперь улыбка растягивает уже мой рот, да так, что я не в силах сопротивляться. Чего хочу я больше всего на свете? Тот сруб на высокой скале, где мы жили бы вместе и никого кроме нас.

– А если мы хотим одного и того же? – спрашиваю его, прищурившись.

Альфа понимает с полуслова, кивает, но отворачивается.

– Нам нужно к людям.

– Почему?

– Потому что тебя необходимо показать врачам.

Врачи… Люди, которые помогают другим справляться с физической болью, волшебники, продлевающие жизнь, но не всегда и не всем.

– Почему? – спрашиваю, хоть и знаю сама ответ.

Но Альфа отвечает немного по-другому:

– Чтобы я, наконец, мог спокойно уснуть и не боялся проснуться.

Мы молчим слишком долго, чтобы пауза считалась естественной. В конце концов, я решаю выяснить:

– Ты переживаешь из-за меня?

– Мы не знаем, как отразилось на тебе всё это: болезнь, голод и прочее… но больше всего меня беспокоят твои месячные. Так больно не должно быть.

Я с ним согласна, что так больно, как мне, не должно быть. По крайней мере, другим девушкам ведь не было, а спали на земле абсолютно все – никто не избежал этой участи.

– А если бы… если бы я была как все, ты бы остался со мной в этом лесу?

– Если бы ты была как все, я никогда бы не потерял независимость!

Ого, какое громкое слово. Важное. Услышанное впервые и до боли знакомое. Думаю, я размышляла о ней даже слишком много, и вряд ли кто-то кроме меня, вообще, это делал. И все мои мысли давно уже свелись к одному вопросу:

– А есть ли в ней ценность?

– У абсолютно всего есть своя ценность… или цена.

– Что ты думаешь о детях?

Альфа мгновенно перестаёт быть человеком земным. Когда он смотрит в мои глаза так, как сейчас, у меня возникает дежавю и мороз по коже, словно бы я попала в плен к колдуну, умеющему отдавать приказы мыслями. Его голос в такие моменты становится ещё более потусторонним, чем взгляд.

– Считаешь, я слишком дорого плачу? – спрашивает он так тихо, что слышат его, наверное, только лесные эльфы и я, причём не ушами, а каким-то иным, необъяснимым способом.

В моём случае прямота – самое эффективное оружие.

– Мой мозг представляется мне шкурой жирафа: темные пятна – это отсутствующая память, а светлая – то, что от неё осталось. Я мыслю наощупь, но чувствую намного больше чем помню, и это позволяет лавировать между пятнами, обходить их и двигаться, в принципе, в любом направлении. Я могу добраться и до головы, и до хвоста, вопрос только в том, сколько ошибок наделаю, сколько раз задержусь или даже увязну в темноте.

– Объясни.

– Я ничего не помню ни о своём здоровье, ни о сексе. Но я уже очень хорошо уловила, что ты как огня боишься моей беременности. Именно это и только это сдерживает тебя. Ни мои руки, ни мои слова не имеют особого веса. Нет, какая-то ценность в них есть, но ничего такого, что могло бы тебя остановить… максимум, споткнёшься, но встанешь и двинешься дальше к тому, что тебе нужно. И ты действительно хитёр, хитрее всех, умнее всех и искуснее в том, чтобы водить остальных за нос. Мало кто в состоянии это понять, потому что твоя хитрость слишком хорошо маскируется порядочностью. Но есть один момент: порядочность – далеко не верхушка пирамиды твоих ценностей. И ещё: ты настолько сложен, что иной раз сам в себе можешь потеряться.

Его взгляд пронзителен, а я с азартом жду реакции на сказанное. У меня нет ни памяти, ни знаний, ни особой мудрости, что в сущности и есть память и знания, я действительно живу и мыслю наощупь, но из всех людей, как ни странно, с ним мне проще всего. Не потому ли, что связанные с ним эмоции помогают латать дыры в моей картине мира?

– Мне нужно… поохотиться.

Именно этого я и ждала. В смысле, не в точности этого, а того, что он резко свернёт в сторону. Даже такой умный Альфа не в состоянии придумать складную ложь налету, когда в него бросают чем-то настолько интимным и важным, не может он сразу догадаться, что в моих словах всего один факт, скудные размышления, основанные на ещё более скудных знаниях и опыте, а всё остальное – мои чувства, оттенки его настроения, интонации, перемены во взгляде… даже порядок слов в предложении имеет значение. А отказ от ответа и есть ответ.

Я стараюсь не улыбаться: он тоже умеет это делать – чувствовать оттенки эмоций другого… но не так, как я. Но приподнятым моё настроение остаётся недолго – ровно до того момента, как собирающийся на охоту Альфа разворачивается, и я вижу его глаза, вернее, жёсткость в них.

– За костром смотри и далеко от него не отходи, – говорит мне его холодный голос.