Глава 19. Гормон объятий

Альфа медленно садится на покрытую листьями землю, затем его голова опускается в его же раскрытые ладони, и я замечаю, что они дрожат.

Ему страшно, а у меня не укладывается в голове, как человеку с такими широкими плечами может быть настолько страшно? Вернее, вполне укладывается, как только меня посещает идея существования в этом мире без него. Если он тянется ко мне так же, как и я к нему, то особой разницы в восприятии пустоты быть не должно.

У самой меня руки не дрожат, а трясутся. А ещё чуть позже доходит, что стою неподвижно вот уже несколько минут.

Я аккуратно кладу палку на землю и подхожу к Альфе, осторожно обнимаю его. Осторожно, потому что опасаюсь его гнева: обычно чем страшнее ему, тем неукротимее его злость.

И едва моё тело касается его, он словно выныривает из транса: выпрямляется весь и смотрит на меня во все глаза. Когда его взгляд опускается на мой подол, я сама с ужасом понимаю, что, оказывается, до сих пор одной рукой сжимаю грибы.

- Я не так безнадёжна, - почему-то оправдываюсь. – Я не ходила далеко… в радиусе минуты… просто тут веток уже не осталось совсем…

Альфа поднимает глаза, и мне становится ещё тяжелее. Я бы отдала всё, что может отдать человек, только бы в его взгляд вернулись лёгкость и игривость, которые, я знаю, могут так комфортно жить в них.

Неожиданно вместо укоров он притягивает меня к себе, да так, что грибы всё-таки падают на землю, правда, совсем не при тех обстоятельствах, при которых должны были. Он целует в губы так, как ещё ни разу. Потом расстёгивает мою куртку, задирает свитер и целует в живот, рёбра под грудью, саму грудь. Касание его губ в этом месте, жар его рта меняют меня. У меня словно бы отобрали все права разом, перестали считаться с моей волей, а она, что странно, этому рада. Это такой момент, в котором мужское стремление доминировать оказывается в точке стопроцентной гармонии с женской потребностью полностью подчиниться. Это так прекрасно, что у меня кружится голова, и адреналин, бурлящий в крови от страха и стресса, смешивается в коктейль с дофамином, окситоцином и эндорфинами.

Когда руки Альфы переключаются с груди на пояс и без особых трудностей стягивают мои штаны, я прихожу в себя.

- Что ты? – шёпотом спрашиваю его. – Что ты?

Но он словно невменяем, будто душа убитого самца переселилась в него, и теперь инстинкты сильнее разума. А может, это мой шанс получить сына? Что он знает такого, чего не знаю я?

Однако моё сознание внезапно освещает мысль, что сына никак не получится – у меня ведь ещё не закончилась менструация.

- Нам нельзя, - напоминаю ему голосом.

И он останавливается. Замирает. А я, словно затухающий след кометы, ещё долго продолжаю чувствовать на своей груди, шее, губах требовательность его поцелуев.

Он что-то коротко говорит, но мне никак не разобрать - это не шёпот, не голос, не крик. Скорее беззвучный, немой стон.

Альфа возвращает мою одежду на место и, глубоко спрятав меня целиком внутри себя, недолго раскачивает.

Чуть позднее уже своим, человеческим, привычным мне голосом сообщает:

- Нам нужно уходить.

- Они вернутся?

- Вряд ли. Койоты не охотятся на людей.

Но запах крови привлечёт других зверей, возможно, ещё более опасных – это я уже знаю.

- Также они никогда не охотятся стаями, - тихо добавляет Альфа.

- Тогда почему они напали на меня?! – недоумеваю я.

- Наверное, ты испугалась и побежала. А у них включился инстинкт преследования.

- Не пугаться и не бежать, когда на тебя во все глаза смотрит недружелюбный волко-подобный зверь? Разве это возможно?

Альфа отвечает не сразу. Его руки сжимаются вокруг меня крепче и, уткнувшись лбом в мой висок, он говорит:

- И зачем только я оставил тебя одну…

Винит себя? Как по мне, виноватых тут нет. Единственное, о чём я сожалею, оглядываясь назад – нужно было взять с собой палку. От одного койота я бы отбилась, а стаями они ведь не охотятся. Эти нет, а другие да, и что же мне как Инвалидке никогда не вылезать из своего угла? Да даже она иногда в лес ходила! Невозможно оградить человека от всех опасностей мира.

А вообще, вывод у него правильный: пусть не оставляет меня одну. Пусть никогда и ни за что, нигде и ни при каких обстоятельствах не оставляет меня.

Тяжко вздохнув, Альфа принимает обратно обязанности главнокомандующего:

- Эти грибы хорошие, - кивает он нам под ноги. – Посмотри, сможем ли мы их приготовить. Я пока разделаю койота.

- А нам можно его есть? – спрашиваю.

- Любое мясо можно есть. Главное правильно приготовить.

- А как готовить это?

- Думаю, варить. И чем дольше, тем лучше.

- Дольше у нас не получится…

- Отварим сколько-нибудь и заберём с собой. Доварим пото́м, на новом месте.

С этого дня наша жизнь меняется, как, впрочем, и окружающие нас ландшафты. Лес становится более густым, а местами и вовсе непроходимым, и лишь иногда сменяется насыпями обвалов с гор. Это самые лёгкие и самые красивые участки пути. Непроходимый лес мы обходим, поднимаясь по склонам выше – на это уходит больше времени и сил, но мы, похоже, больше никуда не спешим, и продвигаемся, скорее, осторожно, нежели торопливо.

Альфа теперь не спит по ночам – следит за костром, чтобы тот не потух и продолжал отпугивать лесных зверей. Я же каждую ночь сплю тревожно, потому что мне боязно за него, холодно без него, и нужно обязательно вовремя проснуться – задолго до восхода, чтобы и он успел выспаться. Он тоже плохо спит. Хоть и готовит кипу нарубленных дров с вечера, чтобы у меня не было нужды собирать их по лесу, уверенности в том, что я всё сделаю правильно, у него, видимо, нет. Что, в принципе, и не удивительно. Конечно, всё больше и больше копится наша усталость, всё меньше и меньше дней солнечных, всё больше пасмурных. Однако, невзирая ни на что, мы продвигаемся, держим свой путь.

The Nightingale – Julee Cruise

Röyksopp - 'Oh, Lover' ft. Susanne Sundfør

Ещё три дня спустя после нескольких часов пути по густому лесу мне приходится попросить Альфу пройти немного вперёд и оставить меня на время в одиночестве по причине дел не столь возвышенных. Когда я вылезаю из кустов, передо мной разворачивается захватывающая дух картина: Альфа сидит на краю выступа и смотрит вдаль на раскинувшиеся у его ног три голубых озера, расщелины, вершины и склоны, сплошь укрытые густой хвойной шубой. Эту шубу никак и ничем не расчесать, все зубья у расчёски выломаются, но мне не хочется думать о том, насколько непроходимы эти леса, и как туго нам придётся. Мне наплевать на всё важное и иллюзорно первостепенное.

Всё, чего я хочу – это затылок и тёмные волосы.

Во мне неожиданно рождается кошка, способная бесшумно ступать лапами по мхам и хвойному настилу, умеющая приближаться к человеку незамеченной. Мои глаза закрываются, потому что нос уткнулся в так давно желанные локоны и втягивает их запах, а мир вокруг разгоняется, вращаясь, размываясь в яркие цветные кометы. Всё ничтожно: сила, уверенность, надёжность, страх или ненависть. Есть только влечение.

Всё во мне, начиная от кончиков пальцев, с жадностью вбирающих изгибы мышц, до самых секретных и требовательных сущностей, отказывается слушать и внимать доводам разума. Я впервые сама по-настоящему утоляю свой голод в касаниях, ласках, поцелуях. Мой странный характер уже так давно сдавливал, глушил потребность касаться, целовать везде, а не только в предложенные губы, что теперь она рванула наружу вот так – неожиданно и неукротимо.

Наверное, во мне слишком много азарта, напора, слишком спонтанным оказалось моё вторжение: под моими ладонями и губами ни вождь, ни поводырь, ни первый, ни главный, ни «альфа» - он беззащитен и уязвим. Я целую его виски́, шею, ключицы, а он не может удерживать себя вертикально – понемногу опускается на убранный жёлтым лишайником камень скалы. Я глажу его волосы, руки, грудь, а он, хоть его глаза и открыты, будто не видит ими ничего, словно находится в каком-то царстве тумана, безмолвный, безропотный, и каждым своим прикосновением я подчиняю его всё больше.

Альфа не даром его имя. Даже из тумана можно выбраться, главное взять поводыря. И этот поводырь для него - мои губы. Если раньше он целовал меня нежно касаясь губами, то теперь словно хочет выпить всю. А мне только этого и надо: я раскрываю свой рот ещё шире, впускаю его так полно, как могу, и пью сама.

Мы обнимаем друг друга непозволительно долго, слишком медленно тормозит земной шар под нами. И когда он просит, а не приказывает: «Делай так ещё», я совсем не узнаю его голос.

Он не трогал мою грудь, я не пыталась ощупывать его, но во мне обосновалось незыблемое и ясное понимание, что случившееся гораздо больше чем секс. Фундаментальнее.

Я перестала воспринимать мир вокруг и всё происходящее, как испытание. Скудность еды давно превратилась в норму, неотъемлемую часть повседневности. Многие потребности упразднились, среди них комфорт и чистота. На первый план вышли совершенно неожиданные вещи, такие как, например, вкус поцелуев и пряное послевкусие взглядов, замирание сердца от самых ничтожных вещей.

Я словно в сказке, где всё возможно. Где ясно и так чётко, как никогда прежде, видно главное. Крыша над головой? Да, если есть такая возможность. Вкусная еда в изобилии? Можно, но не обязательно. Горячая вода и мыло? Неплохо бы, но… я не знаю, как дышать, когда его нет рядом. Я смотрю по сторонам, но не вижу ни высоченных елей, ни ярких салатных мхов, ни птиц, ни животных, ни неба, ни солнца, ни облаков. Я не ощущаю болезненных полос на своих голых руках, оставляемых тонкими ветками кустарников, не замечаю глубоких порезов от рубуса и ежевичных цепких побегов на одетых в джинсы голенях. Всё, что мне нужно, всё, что я способна ценить и без чего мне никак не обойтись – это крепкая тёплая ладонь мужчины, и не любого, а единственного из всех - Альфы.

Внезапно в лесу раздаётся треск. Мы оба замираем на несколько мгновений, но стена из стволов и веток за нашими спинами остаётся безмолвной.

- Что это было? – шёпотом спрашиваю я Альфу.

- Не знаю, - так же тихо отвечает он. – Сейчас посмотрю.

Он встаёт уже совсем другой – собранный, сосредоточенный, а у меня всё сжимает внутри: а вдруг на этот раз тот, кто шумел в лесу, окажется быстрее и проворнее, чем он?

- Можно я с тобой? – шепчу ему в вдогонку, кричать ведь нельзя.

Альфа только беззвучно качает головой.

А между тем, вид на три плоских и ровных блюдца, безупречно отшлифованных в самой лучшей мастерской природы, способен вылечить и от страха, и от переживаний. Космический голос внутри меня словно бы тихо увещевает: «Не беспокойся, не переживай. Любуйся, наслаждайся, впитывай, запоминай; всё ценно, абсолютно всё. А ему ничто не угрожает. По крайней мере, сейчас».

Это самые яркие цвета, какие я видела с начала того отрезка жизни, который хранится в моей памяти: завораживающий оттенок голубого, обрамлённый тёмным изумрудом с вкраплениями пурпурного, алого, ярко жёлтого. И всё это буйство цвета среди заснеженных серых сопок и остроконечных горных вершин.

Если присмотреться повнимательнее, то у самого дальнего третьего озера можно заметить серо-голубой шар. Его форма и объём выглядят слишком странными и необычными на фоне всего остального, словно бы вылеплен он вовсе и не в природной мастерской, а… сделан руками человека и потому так идеален.

- Тоже его видишь? – слышу я тихий голос позади себя.

- Что там было? – спрашиваю я Альфу.

- Никого не видно. Наверное, птица какая-нибудь уселась на сухую ветку, и та свалилась.

- Слава богу, - вздыхаю я. – А что это за шар? Там, вдали?

- Мне тоже интересно это узнать.

Альфа напряжённо вглядывается вдаль, нахмурив брови и сузив глаза так, как обычно делает, когда усиленно думает и максимально сосредоточен.

- Звучит так, будто ты видишь его впервые! – замечаю ему.

- Так и есть.

- А разве ты уже не был тут с Хромым?

- Нет, - усмехается он. – Ни одному из нас не приспичило в туалет, когда мы проходили через этот лес, поэтому прошли мимо.

- А сейчас… мы пойдём дальше или…

- А ты бы что выбрала?

- Однозначно «или».

- Другого и не ожидал, - смеётся Альфа.

Мне нравится его настроение, я впитываю ушами, глазами, кожей его смех… всё важно, всё имеет ценность.

- Пошли? – спрашиваю его и улыбаюсь.

Альфа приближает своё лицо к моему максимально близко и, подождав секунду, целует в губы.

- Пошли.